Рабочие люди
Шрифт:
— Ну, как ты? Что с тобой? — спрашивала Ольга торопливо, предчувствуя скорое расставание.
— Все хорошо, Оля… Все будет хорошо, — отвечал Сергей. — Я пытался еще прежде, в мартеновском цехе, перейти к своим, да не удалось… Но теперь все образуется.
— Конечно, все образуется, выяснится, — закивала Ольга. — Главное, ты живой, невредимый!
— Ну, а как ты, Оля?
— У меня все хорошо, Сережа, — улыбнулась Ольга, но вдруг покраснела и уткнулась лицом в барашковый воротник.
— Да что с тобой?
— Вспомнила нашу последнюю встречу
Сергей взглянул на Ольгу. А она так и не могла оторвать пылающего лица от барашкового воротника.
— Пора! — прикрикнул конвоир. — Прощайтесь!
И они расстались с надеждой на новую встречу, с верой в одно хорошее.
Глава двадцать вторая
Сталь идет!
Планы Алексея Жаркова расстроились. Именно сегодня, 31 июля, когда он собирался побывать на «Красном Октябре» при выпуске первой плавки, в Сталинград приезжал американский сенатор Гарви Меррик, чтобы лично ознакомиться с разрушенным городом и о своих впечатлениях доложить президенту. Но кроме этой цели, явно официальной, поездка сенатора, как сообщили из Москвы, преследовала и тайную цель, которая, видимо, заключалась в сборе точной информации о возможностях советских людей восстановить Сталинград собственными силами, без посторонней помощи.
В 16 часов, ровно за тридцать минут до прихода московского поезда, трофейный, с открытым верхом, «лимузин», управляемый Овсянкиным, уже стоял в ожидании заокеанского гостя вблизи руин вокзала, а сам Жарков прохаживался по расчищенной площадке вдоль рельсов, в то время как приехавшие с ним на других, тоже трофейных, машинах представители городской власти находились несколько в отдалении, около низкого деревянного забора, который точно бы стремился заслонить собой каменный хаос и, конечно, не мог.
Странно, но Алексей, прибывший встречать сенатора, вовсе не думал о нем сейчас. Он глаз не сводил с дальнего маневрового паровозика, подталкивающего на запасный путь товарные вагоны, откуда высовывались испуганные, любопытные молодые рожицы, — пожалуй, точно так же, как и пятнадцать лет назад, в пору строительства Тракторного завода.
— Товарищ Плисин! — позвал Жарков одного из секретарей обкома. — Распорядитесь новых добровольцев-пятнадцатитысячников направить на Тракторный. Позаботьтесь о их размещении в палаточном городке на площади Дзержинского. Насколько мне известно, там еще пустует немецкий штабной автобус.
— Нет, он уже занят, — тихо и, похоже, виновато доложил Плисин. — Вчера прибыли комсомольцы из Алма-Аты, и мы разместили их частью в автобусе, частью в фюзеляже транспортного самолета.
— А береговые блиндажи, те, что у бывшего штурмового мостика, — как они?
— Они тоже переполнены, Алексей Савельевич…
— Тогда сами ищите выход! — повысил голос Жарков. — Да, черт возьми, ищите и находите выход сейчас же, немедленно!
— Слушаюсь, Алексей Савельевич… А как быть с господином сенатором?
— Ну, мистера Меррика мы постараемся встретить как-нибудь без вас, — улыбнулся Жарков. — Уверен, он не посетует на ваше отсутствие.
Московский поезд, со спальным международным вагоном в конце состава, прибыл, как и положено, в 16.30, без опоздания, что в том, военном, 1943 году казалось событием необычайным, хотя и вполне объяснимым: советские железнодорожники явно не хотели, как говорится, ударить в грязь лицом перед заморским гостем.
Алексей вместе с остальными встречающими (их было человек десять) подошел к спальному вагону и почему-то настроился на долгое ожидание. Но, к удивлению, узкая, из красного дерева, дверца тотчас же распахнулась и в нее протиснулась угловатая, ширококостная и в общем добротно сколоченная фигура в светлом костюме.
Судя по приветственной улыбке и по приветственному взмаху руки, это и был сам господин сенатор Гарви Меррик. Его лицо тоже было костисто и угловато, причем улыбка, на редкость широкая, выставляющая как бы на показ золотые зубы, не только не смягчала резкие, уже старчески-суховатые черты, но еще сильнее подчеркивала их, особенно ястребиный нос и остро выставленный, даже слегка выгнутый кверху, отлично выбритый, лоснящийся подбородок.
Впрочем, не само лицо, не сам костюм поразили Алексея. Голову сенатора украшала не шляпа, как следовало бы ожидать, а обыкновенная матерчатая кепка, купленная, вероятно, в Москве; да и вместо обязательной ослепительно белоснежной сорочки на сенаторе была расшитая васильками русская рубашка с шелковым поясом и кистями.
Это одеяние придавало фигуре иностранца оттенок некоторого комизма, но оно же трогало своим наивным стремлением выразить, пусть даже внешне, знак уважения героическому народу. И Жарков провозгласил особенно торжественно:
— Мы рады вас, господин сенатор, приветствовать на сталинградской земле! Все наши сердца распахнуты перед вами, посланцем великого союзного государства!
В ответ Гарви Меррик широко взмахнул руками, что, по-видимому, должно было фигурально свидетельствовать о распахнутости его души, и спустился в своих массивных, с рубчатой каучуковой подошвой ботинках на расчищенную площадку в хрусткой гари — на это подобие платформы. В тот же миг, держа на вытянутых худеньких руках хлебный каравай, к сенатору подпорхнула в своей светлой юбочке бледная от смущения и испуга Марусенька Охонина, официантка обкомовской столовой. А сенатор, сразу сменив широкую, позолоченную зубами улыбку на выражение серьезной торжественности, бережно принял круглый хлеб и слегка прикоснулся к нему губами. Затем, даже не обернувшись, но очень уверенно, он передал каравай человеку в темных очках и шляпе, который стоял в вагонных дверях, и произнес на чистейшем русском языке: