Рабочие люди
Шрифт:
Однако враг продолжал атаковать. На участке между «Баррикадами» и «Красным Октябрем» ему удалось приблизиться к Волге и взять под обстрел Краснооктябрьскую переправу. Молотобойные удары следовали один за другим. Немцам требовалось пройти всего триста — четыреста метров, чтобы и здесь прорваться к Волге. Дивизии Людникова и Гуртьева отбивали в день по семь — десять атак. Враг ломился вперед, не считаясь с потерями. Директива Гитлера приказывала захватить Сталинград до зимы. Престиж фюрера явно ставился в зависимость от захвата большевистской крепости на Волге. Паулюс кидал в бой последние резервы, которые еще имелись в районе Гумрака и Воропонова. 23 октября в наступление перешла пополненная 79-я пехотная дивизия.
Соблюдай Прохор неукоснительно законы военного времени, так он, единственный из всей роты уцелевший бронебойщик, должен был бы явиться в тыловые органы, на приписной пункт, и там получить новую красноармейскую книжку взамен истлевшей, пропитанной потом и кровью, а также обмундироваться по всем статьям и встать на довольствие. Но ведь кроме жесточайших и незыблемых военных законов еще существовали законы неписаные. В этих критических случаях судьбу человека определяло не только общее развитие событий, а и он сам, в зависимости от обстоятельств, создавшихся для него, и от своеобычных наклонностей характера, искал и находил меру активного поведения в будущем.
Конечно же, когда, весь седой, израненный, полузадушенный, Прохор выбрался из каменной могилы, он обязан был бы сыскать приют в каком-нибудь заволжском степном госпитале. Но уж, видать, таков русский человек: оставшись в живых, он начисто забывает о себе! И Прохор теперь думал о Варваре, о детишках, которые жили в затоне Зайцевского острова, на барже. Прохор рассудил, что там, среди своих, можно будет, пожалуй, залечить все раны и окрепнуть не хуже, чем в госпитале. Эта утешительная мысль обрадовала его, и он, как только перебрался с Сарпинского острова на левый берег, сейчас же потащился на своих исхудалых и перебитых ногах к Краснооктябрьской переправе: авось тут встретится батя-капитан и перекинет на своем суденышке куда надобно!.. Отца, однако, не удалось повидать. Зато повстречался Прохору давний отцовский знакомец, капитан с развеселой фамилией Поцелуев. Оказывается, на заводском катере «Сталь» сновал он между «Красным Октябрем» и левобережными причалами: подбрасывал рабочему отряду Рожкова продовольствие и патроны, а обратно, на дощанике, увозил наиболее ценное оборудование из разбитых цехов. Само собой, он попутно наведывался и на остров Зайцевский, чтобы доставить мешок, другой ржаной муки, и, конечно, охотно согласился «перебросить» туда солдата.
На барже, в родной семье, донельзя отощавший Прохор Жарков нашел надежный приют и самый нежный уход. Он быстро нагуливал силу, лежа в тесной каморке; он все жарче ночами, под сонливые подплески воды с днища, ласкал свою Варварушку. И вот уже война стала представляться далеким кошмарным сном, который хотелось поскорей забыть…
Но, сам того не ведая, всласть отоспавшийся Прохор хранил под чистой рубашкой-косовороткой в каждой клеточке тела невытравимую пороховую гарь, да и весь изнутри был прокопчен смрадным дыханием войны. И потому, когда он однажды утром вылез из трюма и увидел над глинистой, в шлаковых осыпях, кручей провисшую хребтину мартеновского цеха, а над ней тяжелый обвал плотного черного облака, сотворенного из дыма вечного пожарища и каменной пыли, — счастливое семейное забытье представилось ему куда более гибельным, чем то обвальное облако беды.
Вечером Прохор и двое бойцов из рабочего отряда, Азовкин и Колосов, сели в лодку и поплыли через Денежную воложку к заводу «Красный Октябрь».
Долго смотрели вослед Варвара и ребятишки, но Прохор не обернулся — да и зачем? Слава богу, не навек они расстаются, будут еще свидания, а коли и ранят его, так опять он окажется
— Эй, греби, выгребай! — покрикивал он, словно власти ему придавала вновь надетая, теперь уже отстиранная и заштопанная гимнастерка, тогда как на рабочих были напялены засаленные ватники. — Лево, лево захватывай! — набирал командирскую силу солдатский голос. — К волне подлаживайся!..
Низовой ветер ершил воду, забеливал ее пенными разводьями. Лодка подплясывала на зубчатых гребнях судорожно, бесновато, словно ее снизу разрезали пилой; весла, случалось, повисали в воздухе и беспомощно взмахивали подобно перебитым крыльям. С головы Азовкина даже слетела кепка-восьмиклинка…
И все же не мог этот взъяристый каспийский ветер-моряна раскосматить дымно-пыльное, черное облако над заводом. Подобно беде нависало оно…
— А ну еще приналягте, ребятушки! — чуя близость завода по запаху шлака, уже по-бригадирски покрикивал Прохор. — Сейчас дома будем, ребятушки!
Как бы рассекая плотный ветровой гул, проносились над головой с тонким металлическим взвизгом шальные снаряды, шлепались где-то позади глухо, будто проваливались в болотную трясину, а пламя разрывов разлеталось широко и, подобно молнии, выхватывало из тьмы заводской, в отвесных шлаковых оползнях, берег.
Лодка причалила у так называемой Шлаковой горы — своего рода сторожевого кургана. Прохор первым соскочил на пустынную отмель и азартно, как бывало в детстве, стал карабкаться вверх по ноздреватой породе. В нос ему шибало угарно-теплой, сызмальства знакомой сладковатой горечью, под ногами сочно похрустывали шлаковины и тут же скатывались с текуче-звонким шелестом, готовые увлечь за собой. Однако бывший сталевар, словно прикоснувшись к родимой рабочей земле, ощущая, как Антей, живую, дышащую силу ее, все напористее, злее карабкался на кручу. Как вдруг из-под самых ног его метнулась длинная, гибкая тень.
— Овчарка, — оповестил Колосов. — Нашенская, заводская.
— Из военизированной охраны, поди-ка? — догадался Прохор.
— Оттуда… Как в августе разбомбили завод, они и сорвались с цепи. Бродят теперь по цехам, дичают.
От Шлаковой горы уже рукой было подать до мартеновского цеха. На фоне дымного зарева чернел он оплавленной глыбой, а над ним, притихшим, похожим даже на некую древнюю гробницу, скорбно возносились трубы — уже поределые, иные со срезанными верхушками. Но все-таки они, несмотря на все раны, были еще молодцы! В их каменной стати чувствовалось что-то богатырское, надежное. Они — как почудилось вдруг Прохору — упрямо подпирали навалистое черное облако беды и не давали ему рухнуть. И решил воин и сталевар Прохор Жарков: здесь, на кровной заводской земле, будет он сражаться, здесь он сам обретет каменную уверенную твердость! А уж если рухнет завод, то и ему не жить!
Азовкин предложил сразу же направиться в центральную лабораторию — туда, где находился штаб рабочего отряда. Но Прохор рассудил примерно так: он еще успеет представиться командиру Рожкову и посоветоваться с ним насчет своей будущей солдатской службы, а сейчас — пойдет-ка он в цех да взглянет на свою двенадцатую печь.
Цех ужаснул Прохора мертвым покоем. Если раньше, в старое доброе время, он, бессонный, кидал вверх, под стеклянную крышу, веселое знойное зарево, в котором меркли днем солнечные лучи, а ночью звезды, то теперь иное, мутно-багровое, зловещее зарево торжествовало в величавой пустоте стальных пролетов; да и врывалось оно уже сверху, сквозь провисшую крышу, где поблескивали, как слезинки, лишь жалкие осколки стекла и откуда свисали, будто перебитые руки, бетонные балки.