Рабочие люди
Шрифт:
— Так чего же вы не перебираетесь к своим?
— А как тут переберешься? Все пути к дому днем и ночью простреливаются. Высунешь нос — и капут!
— Да-a, дела… Но как же вы здесь очутились?
— Очень просто. Разбомбил проклятый немец все дома в округе, а этот четырехэтажный, где жили прежде военспецы, и уцелел на наше счастье. Ну, народ и кинулся сюда, забился в подвал…
— Но чем же вы тут питаетесь?
— Ох, и не спрашивай!.. Раньше-то зерна было вдоволь: с мельницы его таскали. А теперь на исходе пшеница, на исходе!.. Опять же и с водой плохо. По капельке ее высасываем из труб водопроводных… Однако держимся. Иной раз и патефон заводим для поднятия духа. Ведь что там ни говори, а
Ольге не понравилось это выражение: оно как бы обрекало ее на тревожную неизвестность, в то время как теперь, когда она сумела вырваться из-под власти немцев, ей хотелось именно определенности, чтобы еще полнее осознать себя в этом беспощадном мире войны. И она запальчиво возразила:
— Да какая же это нейтральная земля, если на ней мы с тобой?.. Нет, это наша родная советская земля, и такой она останется, покуда мы живы!
Стоило Ольге лишь приоткрыть железную дверь — и в нос ударило кисловато-потным, удушливым воздухом, а глаза точно уколол острый желтенький огонек коптилки.
Не сразу, но все же разглядела Ольга под низким сводом подвала лежащих на кушетках, на тюфяках и сидящих на каменном полу, среди расстеленного тряпья, стариков, женщин, детей. Одни из них что-то варили на керосинках, другие ожесточенно скребли ложками в кастрюлях, третьи, придвинувшись поближе к скудному светильнику, штопали белье, четвертые закладывали оконце толстыми, как кирпичи, книгами; а в общем, каждый был занят своим немудрящим делом, и никто не обратил внимания на новенькую.
Молодая женщина подвела Ольгу к керосинке, где кашеварил вислоусый, пожилой мужчина с высоко вздернутыми к вискам бровями. Казалось, он однажды чему-то удивился, да с тех пор на его лице так и осталось это вопросительное выражение. И хотя кашевар (это был отец новой знакомой) ни о чем не расспрашивал, Ольга, должно быть, под впечатлением его странного лица, сейчас же, как только присела на краешек перины, рассказала о своих злоключениях в немецком тылу. Кашевар пристально, как бы уже независимо от удивленно вскинутых бровей, взглянул на девушку, но ничего не сказал, а лишь придвинул к ней алюминиевую миску с какой-то клейкой бурдой, — похоже, выразил этим добрым жестом гостеприимства полное доверие к новенькой.
Ольга принялась есть, и ела жадно, при сочувственных вздохах своей знакомой. Мучнистое варево быстро насытило ее, а спертый душный воздух подвала разморил, и она прилегла с края перины, ощущая, как сладко и тяжело слипаются веки, как расходится от них по всему телу давящая тяжесть…
Проснулась она, видимо, глубокой ночью. Воздух колебался от знойного и учащенного дыхания спящих. Издали доносился дребезжащий храп, а вблизи слышался тоненький ребячий голосок: «Пить, пить!» Но не от этих звуков проснулась Ольга — от сочного и требовательного почмокивания губ, от жаркого их прикосновения к своей груди. Оказалось, это мальчонка Зотик, лежащий между ней и матерью, ошибся «адресом». И жажда материнства, и тоска по тому бабьему счастью, которое переполняло мать этого ребенка и вызывало зависть, овладели Ольгой, пробудили томление в груди. И тут же ей вспомнилась прощальная, нестерпимо-палящая близость к Сергею, и она подумала со стыдливой надеждой о своем материнстве, если, конечно, выживет…
Раздался глуховато-тупой удар взрыва. Каменный пол рванулся в сторону; из ближнего заваленного оконца подвала с хлопком выбитой пробки вылетела доска; стальные балки над головой скрипнули жалобно.
«Ну и пусть, пусть! — ожесточилась Ольга и с самолюбивым упрямством сжала губы. — Пусть война, но я должна, я обязана выжить! И у меня тоже будет сын!»
Не засыпалось в духоте. Ольга приоткрыла железную дверь
Над площадью почти беспрерывно взлетали хвостатые ракеты. При их свете Ольга разглядела на полу блесткую рябь битого стекла, опрокинутый стул с продырявленной спинкой, распяленную, наподобие спрута, люстру, детскую лошадку-качалку, груду толстых, явно энциклопедических книг-близнецов, а затем уже разглядела тех, кого следовало бы прежде всего заметить, — троих жавшихся в простенках между окнами и отстреливающихся из автоматов красноармейцев.
— Постой! Да ты откуда, сестреночка, взялась?..
Этот оклик раздался за спиной, и Ольга, вздрогнув, обернулась… Перед ней стоял молоденький солдат в сдвинутой на лоб кубанке с жестяной звездочкой, с гранатой на одном боку и с флягой на другом и строго, вопрошающе подергивал кончиками сросшихся иссиня-черных бровей.
— Да я из подвала, — радостно и торопливо отозвалась Ольга, а сама глаз не сводила с поблескивающей родной звездочки. — Там, в подвале, вообще много гражданских. Есть и ребятишки. Пищат бедненькие: «Мамочка, дай воды!» — и перевела взгляд со звездочки на флягу.
— Вот оно как! — пробормотал солдат в кубанке, явно озадаченный. — Выходит, мы вовремя поспели.
— В самый раз! — подхватила Ольга. — Но все же откуда вы взялись, желанные?
— Нас командир роты Наумов послал в разведку. Что-то, говорит, больно завлекательный этот дом-тихоня на площади. Если, говорит, он под немцами, то, стало быть, их линию обороны выравнивает, ну, а если мы завладеем им, тогда он вклинится в самую глубину вражьей обороны… И вот мы отправились, чтоб все честь честью вынюхать. Да тут, видим, немцы крадутся… Делать нечего! Пришлось им встречный бой навязать.
— И много вас?
— Всего четверо, сестреночка.
— И только-то?
— Да ведь мы же разведчики! Нам бы все выведать, а там и обратно возвращайся. Однако… — Тут солдат почесал затылок и сдвинул кубанку уже на самые брови. — Однако теперь вроде как заказана нам дороженька назад. Придется своих советских граждан защищать от немецкого рабства. Будем здесь держать оборону. Так, что ли, боец Черноголов?..
— Точно так, товарищ сержант! — отозвался один из разведчиков звонко-веселым тенорком.
— А коли так, ловчись! — выкрикнул сержант в кубанке. — Вон, видишь, валяются книжищи?.. Так ты их положи на подоконник заместо кирпича да амбразуру сделай.
— Нет, вы уж мне разрешите помочь! — вмешалась Ольга.
— Постой! — одернул сержант. — Больно ты горячая, как я погляжу. Здесь Черноголов и Глущенко без тебя управятся. А ты на-ка возьми флягу с волжской водицей и ребятишкам отнеси.
Весть о появлении в доме четверых советских разведчиков вывела жильцов подвала из состояния привычной тревоги и готовности к самому худшему. А приход в подвал сержанта в кубанке, которая теперь была лихо сдвинута на затылок и всем открывала строгое и вместе простое и доброе лицо с вздернутой к носу верхней припухлой мальчишеской губой, — этот приход пробудил в измученных, изверившихся людях давно позабытое чувство надежды на самый благоприятный исход в будущем.