R.o.f.r - 2
Шрифт:
– - Ладно, пойду. Пока.
И ушёл, унося в себе частицу жажды, столь отличной от кипятка бессилия, властвующего над наиболее деятельными представителями Хомо.
Из комнаты слышались обрывки разговора.
– - Но как ты можешь заниматься музыкой и при этом поклоняться смерти?
– - неистовствовал Хэви.
– - Почему поклоняться? Просто... Ну нет, я не могу в таком тоне. Хэви, ты очень злой. Я ухожу... Пошли в парк прогуляемся. Изи, ты идёшь?
Через три минуты хлопнула входная дверь, и в комнате стало тихо. Кодрак осторожно заглянул внутрь, удостоверился, что он в комнате один, лёг на кровать и замер, отвернувшись к стене.
Откуда ни возьмись,
*
– - Откуда она вообще нарисовалась?
– - Туча? Да, странный какой-то ливень, я бы даже сказал...
– - Хэви замер, стоя на пороге, Изи пихнула его в спину, проталкивая внутрь комнаты:
– - Ты чего врос? Дуб на дороге.
– - Изи, глянь. Чего это с ним?
– - Спит, небось.
– - Что-то не нравится мне его поза.
Бэт протиснулся между ними, молча подошёл к кровати, сел, взял руку лежащего ничком с застывшей на лице маской величия и страдания худого парня, подержал в своей, поспешно положил эту холодную мраморную руку на место.
Беспомощно воззрился на стоящую в дверях парочку: нескладного бедолагу без определённого места жительства и места работы, его беременную подругу, вцепившуюся в него, как в спасительный причал, хлипкий, конечно, недолговечный, но всё же какой-никакой; хотя, кто для кого причал, это ещё вопрос; не его ли флотилия всегда искала утешения от жизненных бурь в уютной бухте её гармоничной, тихой, спокойной Силы; -- снова посмотрел на тело, встал и обронил в пространство:
– - Чего делать будем?
*
А как тебя зовут?
А сколько тебе есть?
А сколько в тебе нет?
Будучи ещё ребёнком, он не задавался вопросом, любил ли его кто-нибудь; да, его дедушка, потому что он умел приезжать и уезжать надолго.
Ему снилась бескрайняя знойная степь с миражами на горизонте. Или это были не миражи? Узкие полоски зелени обозначали нити арыков -- истоков жизненной силы.
– - Слоули!
– - он видел, как тот посмотрел ему в глаза, отвернулся и медленно поковылял, хромая на одну ногу...
– - Слоули, постой!!!
– - Хэви, ты что?
– - она положила руку на его лоб, и от этого прикосновения он окончательно проснулся:
– - Изи, он мне снился.
– - Да?
– - она сделала круглые глаза, прижалась
– - И... что?
– - Я бы его даже не узнал: огромный бородатый мужик в коже, как байкер, на боку нож. Но я всё равно знал, что это он, Слоули... Неплохо так пообщались. А потом я что-то вспомнил и говорю: "Ты же вроде умер?" А он: "С чего ты взял?" И улыбается так хитровато, совсем на него непохоже. Я молчу. А он говорит: "Жизнь не может стать смертью. Свет не может стать тьмой". И ещё какие-то загадки-пословицы. Но я не помню...
– - Олух, -- Изи нежно постучала его по темечку, -- это он тебе послание оставил. Как прощальное письмо. Подарок.
– - Да он же помер. Ничего себе, подарочек.
– - "Жизнь не может стать смертью", -- проскандировала она загробным голосом.
– - Слушай, мне не до шуток. У меня сейчас такое странное состояние.
– - Плохое?
– - Да нет, светлое очень. Лёгкое. Золотистое.
– - И впрямь, подарок.
– - Что ты сейчас чувствуешь?
Она замерла на несколько мгновений:
– - Расслабление. И лёгкость... Бородатый мужик, говоришь? Красивый?
– - Внешне? Я бы не сказал. Однако, он был... прекрасен. Не знаю, почему.
Он встал, ушёл на кухню. Слышно было, как он раскуривает трубку.
Она немного полежала, раздумывая, чьё общество для неё сейчас предпочтительнее -- Морфея или Хэви, и наконец, встала, прошлёпала на кухню.
Он сидел, вперив немигающий взгляд в окно. Лишь время от времени подносил трубку ко рту. Вселенская тишина начиналась от его переносицы и уходила вглубь предметов.., хотя, как это возможно?, но это было так, она пронизывала всё и вся. И степень реальности предметов исчислялась количеством наполняющей их тишины. Жизнь была вездесуща и безусловна; она не могла "уйти" или "закончиться", потому что "уйти" было некуда -- она была повсюду. Изи прищурилась:
– - Знаешь, я, кажется, поняла, что он имел ввиду.
Хэви молчал, будто не слышал. Да нет, конечно же, он слышал, слышала вся Земля; она запоминала всё -- и хорошее, и плохое; радости и горести (больше второе); светлое и мрачное; большое и малое. Впитывала.
Истекали минуты. И когда она готова была уже подняться и лечь в постель, он заговорил:
– - Изи, у меня странное, громадное, чудовищное ощущение. Я сейчас лопну.
Она разомкнула губы, но вопрос не задала.
– - Изи, мне кажется, что вокруг вечная чёрная ночь. А мир -- это миллиарды крыс и несколько слепых котят. Крысы всё пожирают, а котята тычутся вслепую туда-сюда. Они не знают, что делать, как жить. Они... да что уж там -- мы; мы ни фига не знаем. Но крысам только этого и нужно. А ещё очень хрупкое ощущение какого-то рождения. В мире. Что-то бьётся, кричит от боли и пытается родиться. И это гонка: либо "это" родится раньше, чем его сожрут крысы, либо крысы победят... и сожрут это новое. А потом передохнут все... от собственной вони.
Пауза.
– - Ну ты сказанул!
Он повернул к ней лицо, и столько было в этом лице страдания и боли, что у неё перехватило дыхание. Она лишь молча обняла его, не в силах выдержать этот взгляд.
– - Изи, я боюсь ложиться спать, потому что завтра опять завоют эти газонокосилки, в окна полезет бензиновый смрад, у соседей внизу полтора часа будет плакать ребёнок, как всегда бывает по утрам, потом этот гул, от завода, потом небо, перечёркнутое самолётными трассами... Я отравлен этим кошмаром. А представь, каково было ему, его ведь не защищала эта наша толстая корка.