Пустые головы
Шрифт:
Опер помешал…
– Ладно, – сказал он без дурацкого «бодрячка». – Давай ствол, да поехали… Начальник ждёт.
Антон, глядя на него пустыми немигающими глазами, зацепился уже, было дело, за одну мысль, которая не мелькала у него в голове, а сидела давно и прочно, как вбитый извне гвоздь, чьё остриё уже притупилось привычкой и раздражение от которого уже успокоилось от постоянных раздумий.
Но опустошённость – внутренняя ураганная пустота! – снова раскачала остриё мысли-гвоздя, и он опять стал ощутим, как будто был внове…
И тут этот дурак-опер!
– Да…
Опер снова задёргался-заулыбался, но теперь уже совсем фальшиво, как будто что-то почувствовал и заподозрил. Как говорится, работа такая… Хотя он был парень дисциплинированный – подозревал-разоблачал только по приказу… И только тех, на кого укажут. А тут вроде ни приказа, ни указа… Двойственность распирала опера и пугала его своей необъяснимостью.
– Потом… В следующий раз… Не до чаю сейчас… Неси пушку, и потом уже ополоснёшься, переоденешься и чаю попьёшь… Я подожду, так и быть.
Малой понял, что тот нравится ему теперь ещё меньше.
– Да сейчас!!! Ё-моё! Дай хоть руки вымыть (они у него так и оставались до сих пор в кладбищенской глине) … Не полезу же я в шкаф такими…
Опер согласился. Сам себя успокоил. Помягчел. Снова попытался войти в контакт:
– Хорошо. Только давай быстрее… Слушай, а чего ты такой перемазанный-то? Ловил кого? Или следил?
– Да, – отворачиваясь, с издёвкой, мол, «тебе не понять», отвечал Антон. – И следил, и ловил…
– Кого? Где? – вопросы по инерции.
– Истину! На кладбище… – уходя, громко уже из коридора. А потом тихо, себе под нос: – Идиот!
Последнего опер не услышал, а на ответы отреагировал в полном соответствии с полученной характеристикой – упал в кресло в комнате и взял со столика первый попавшийся журнал. Прочитал название. Веерно его пролистнул и шлёпнул обратно на стол. Взял другой. Повторил всё в точности. Третий…
– Чё-то у тебя тут одна медицина…
Глупо и нахально гоготнул:
– Ты чё, психиатрией увлекаешься? Ни фига себе, хобби у тебя…
Антон к этому времени уже действительно помыл руки и чистыми достал из шкафа в прихожей пистолет с потайной полки, где всегда его держал, чтобы к входной двери совсем уж безоружным не подходить, чтобы всегда был на одном месте, чтобы не искать и не забывать перед уходом. Снял с предохранителя, передёрнул, вошёл в комнату и ответил:
– Не психиатрия уже, а анатомия. И не хобби, а главное дело моей жизни.
Опер пафоса как будто не заметил, а увидев направленный в него ствол, сначала вроде бы не понял и никак не отреагировал – ни как на шутку, ни как на провокацию. Глянул и снова уткнулся в журнал, быстро (чересчур быстро!) листая, в надежде на картинки. Через пару мгновений только замер… Но беззаботность доиграл до конца – руку протянул:
– Давай…
Голос, однако же, подвёл – дрогнул. И Антон улыбнулся:
– Ты не представляешь, как бы ты возвысился в собственных глазах, если бы у меня было желание разбить тебе голову и посмотреть, что там внутри. Но у меня нет такого желания, потому что я знаю и так – там пусто. И поэтому ты останешься живым. Пустоголовым…
Опер, всё ешё не веря до конца, побледнел, глядя в чёрный глаз, которому он не интересен, вспотел, посмотрев следом в мёртвые глаза Малого, задрожал, поднимаясь на ноги и поднимая без команды руки, и бочком-бочком, приставными шажками – к выходу. Решился повернуться спиной. Повернулся, распахивая дверь, и вылетел. Через мгновение россыпью затопал по лестнице. Малой спокойно подошёл и заперся.
Теперь – главное! Теперь – концентрация! И всё – по порядку…
Антона здорово зацепили слова Полковника о тотальной (и фатальной!) людской безмозглости. Ещё больше на него подействовало их созвучие с тем, что говорил доктор Томас («Ах, доктор, доктор…»). И совсем уж достала Малого убеждённость Полковника в собственной пустой голове и его – Антона! – тоже.
Малой, стоя под душем – действительно теперь ополаскиваясь перед важным делом, пытался уговаривать сам себя, что начальник говорил это специально – для его смирения с новой дегенеративной реальностью, для пробуждения в нём покорности сродни религиозной. Но Полковник, будучи плохим проповедником, не учёл одного – гордыни. Плевать Малому на всех!
И если Полковник нарочно сгущал краски, рисуя новую картину человеческого (человеческого ли?!) мира, то он в случае с Малым добивался обратного результата – не согласен Антон быть как все в безмозглом стаде.
И он – Антон Малой – докажет себе (на остальных плевать – истина одна, и достаточно её знать не всем, а одному!), что он – другой. Нормальный человек!
А если не докажет? Если он, всё-таки, один из многих – из всех остальных безмозглых?
«Нет! Не может быть! Нет!» – твердил себе Антон, готовясь к последнему эксперименту.
Ну, а вдруг?!
В любом случае ясно одно – вера верой, но проверить надо…
Так… Сесть напротив зеркала… Локти на столик… Голову наклонить… Она дёрнется вверх, и живые ещё глаза смогут увидеть… Так… Дуло направить снизу… Аккуратно, чтобы пуля только верх черепа сорвала…
«Господи! Как я не хочу обмануться! Господи! Помоги…» – причитал Антон, устраиваясь.
Ну вот… Всё… Надёжно… Удобно…
– Господи, помоги, – проговорил, как помолился, Антон Малой вслух и нажал спусковой крючок.
Эпилог-пролог
Приставив к Малому опера, Полковник спокойствия не получил и знал отчего… Написав дотошному (в целях личной безопасности) дежурному распоряжение – расписку, по сути, – в том, что он забирает задержанного под личную ответственность и обязуется препроводить того в камеру родного отдела, начальник этого самого отдела снова по-кавалерийски вскочил на сидение машины и «ударил», было дело, «по газам», но быстро заставил себя успокоиться:
«Сыграть на опережение, конечно, надо… В наш век информации да в нашем государстве прав бывает не доклад, а докладчик… Ибо не так важно что докладывать, гораздо важнее – как! А потому суетиться не надо… Итак, что мы имеем?»