Пустые головы
Шрифт:
Антон взял себя в руки. Голова успокоилась.
– Нет. Всё в порядке. Ваши показания понятны. Распишитесь… Вы и вы… Здесь и здесь… Теперь я вызову вашу соседку…
– Да! – снова взорвался мужчина. – Сами сможете убедиться, что она без… Не в себе. По ней дурдом скучает. До свидания.
Когда дверь закрылась, Антон чуть ли не вслух пробормотал, что дурдом скучает и по нему самому тоже. Теперь – сейчас! – пресловутую соседку он не собирался видеть ни в коем случае. Повестку, которая медленно пойдёт по почте, он выписал ей на
– Входите.
Тишина. Никакого движения. Антон успел даже мечтательно почувствовать лёгкость, освободившую его голову от болезненных приступов, во время которых череп распирало так, что казалось, будто из ушей что-то такое аж свищет, на простой воздух, кстати, своей плотностью совсем не похожее.
Теперь в голове не ветер дул, а ветерок гулял. Сродни лёгкому сквознячку, ласкавшему то лицо, то затылок, когда открывалась входная дверь.
Он потому и выглянул в коридор, что помнил – людей было больше, чем двое этих предыдущих. Почему же никто не заходит?
В коридоре сидели трое: возрастом приближающийся к мудрости мужчина с академической бородкой и явная бабуля с явным внучком, который сразу устремил в участкового взгляд такой влажной чистоты, трагической обиды и заплаканной надежды, что Малой невольно подумал с усмешкой о похищенной у него игрушке.
«Интересно, где было совершено преступление, – обретая в шутливости прежнюю реальность, игриво подумал Антон, – в песочнице двора или детсада?»
Он даже успел удивиться тому, что вызывающе тараща глаза на просителей по очереди и покачивая вопросительно головой, в смысле «Ну, чего сидим?», он снова легко почувствовал прилив обычной – положенной! – служебной строгости.
– Да вот… – вслух ответил на немой вопрос мужчина. – Очередь не моя.
И показал кивком головы на бабулю.
«Академик!» – сразу окрестил его Малой, исходя из показательно независимой и невызывающей позы «нога на ногу», из интонации, из общей вежливости, без которой для него вообще жизнь немыслима, из готовности и умения ждать. Из интеллигентности, одним словом.
Бабуля же была как бабуля. Она с суетливой и виноватой (такие люди всегда чувствуют себя виноватыми в присутственных местах, хотя бы тем уже, что пришли) радостью закопошилась.
Поднялась, успев сморщиться от привычной родной боли то ли в ногах, то ли в пояснице, взяла внучка за руку и, не до конца выпрямившись, зашаркала к двери вслед за участковым.
– Что у вас? – спросил Малой, терпеливо подождав пока они рассядутся – одна с пыхтением медленно, второй со шмыганьем носом быстро.
– Товарищ милиционер…
Антон не стал перебивать-поправлять на «господина полицейского» – какая разница!
– …Это ужас какой-то. – Пауза. Не постановочная, а искренняя. – Этот хулиган Вадька из соседнего подъезда собачку убил…
– Вашу?
– Н-н-нет… Общую… Её все во дворе любили. Жулю нашу. Ласковая такая… такая хорошая собачка… Была! С Дениской
Дениска, сидящий рядом с опущенной головой, начал конвульсивно дёргать плечиками в новом приступе плача.
– …И вот.
– Рассказывайте, рассказывайте, я слушаю.
– Во-от… Убил он её, этот Вадька. На велосипеде ехал, палкой ударил…
– Н-не-е па-ал-кой, а на-шо-шом! – встрял отчаянно уже плачущий Дениска.
– Да. Насосом, товарищ милиционер. Она, глупенькая, за ним погналась… Лаяла так радостно…
– Но это же естественно, – как можно рассудительнее заметил участковый. – За человеком гонится дворняга… дворняжка, лает – откуда ему знать, что радостно? – он защищается.
– Да нет же!
Бабуля оживилась – снова искренне, заколыхалась всем телом, придвигаясь к краю сидения, чтобы быть ближе к «товарищу милиционеру». Вытянулась к нему, положив локти на стол.
– …Он специально её дразнил. Не любил её! Вот и раздразнил, чтоб она погналась за ним…
– То есть она погналась всё-таки злая?
– Н-ну, не знаю, – оконфузилась бабуля и глянула на мальчика – тот совсем раскис. – Жуля наша вообще злой быть не умела.
– Она, поди, его ещё и за пятку пыталась цапнуть?
Сочинять трагедию до конца в столь серьёзном учреждении бабуля не стала, а просто показала Малому глазами на малыша. Антон не понял. Тогда она зашептала:
– Конечно! Я только ради него… – кивок за спину в сторону внука. – Нельзя же так-то! При детях!
Малой проникся симпатией к старушке. Она казалась уже совсем не глупой наседкой, а вполне здравомыслящей и опытной женщиной.
– Собака дурная, конечно, но… Пообещайте, что накажете хулигана, – шепнула она максимально конспиративно.
– Да! – уверенно громко согласился Малой. – Конечно! Он должен быть наказан. Пишите заявление.
И подмигнул, мол, пишите, пишите. Тихий плач сбоку от бабули прекратился сначала до хныканья, а как малыш увидел, что бабуля действительно что-то начала писать, то и совсем – ребёнок от обретаемой справедливости даже повеселел. Слез со стула, начал ходить по кабинету.
– Дениска, иди поиграй на улице, – ласково сказала повеселевшая тоже бабуля. – Я допишу заявление и выйду.
Повеселел и участковый. Любому взрослому, если он не псих, всегда приятно утешить плачущего в своей одинокой беде ребёнка. Малыш выбежал уже чуть ли не вприпрыжку.
– Спасибо вам! – горячо поблагодарила женщина. – А то я не знала, что и делать… такое горе! Такое горе для ребёнка! Прямо на глазах, представляете!..
– Вы заявление-то пишите… Серьёзно!
– Да?! Ну вы меня прям обрадовали…
Бабуля удовлетворённо пыхтела. Одновременно писала и тараторила:
– …Так страшно, знаете, было. Даже я испугалась. Бедная Жуля даже не взвизгнула. Упала так сразу и лежит. Да… А Вадька этот так и умчался на своём велосипеде. Мы подходим… А там! Ужас…