Пуленепробиваемый
Шрифт:
— Кто из них Зевс? — спрашиваю я, не особо ожидая, что он ответит.
— Тейлор.
Секунда тишины.
— Роман — твоё настоящее имя? — Я прислоняюсь головой к его спине, когда он нажимает на кнопку на руле, и гараж медленно поднимается. Должно быть, это волнующе — быть в секретной военной организации.
В динамиках шлема тихо играет музыка. Интересно, слышит ли он ту же песню — «Chandelier». Это вызывает у меня смех.
— Что? Мне нельзя любить поп-музыку? — приговаривает он.
Я смеюсь громче и сжимаю его чуть крепче. Клянусь,
— Не то чтобы нельзя, просто я не думала, что ты фанат Сии. — Он не отвечает на мой вопрос о его имени, не то чтобы я ожидала, но я откладываю эту мысль, чтобы спросить в другой раз.
Роман выезжает из мастерской на шоссе на высокой скорости. Я кричу и держусь так крепко, как только могу. Роман снова смеётся, и моё сердце немного слабеет при мысли о том, как выглядела бы беззаботная улыбка на его губах.
Я ослабляю хватку после первых десяти минут и наслаждаюсь залитым лунным светом пейзажем, когда он везёт нас на другую гору, не ту, где была вечеринка. Будучи из города, я никогда не думала, что узнаю, каково это — иметь так много гор вокруг одного города. Но так здесь всё устроено. Эта гора дальше, рядом с озером, кажется, но в темноте трудно быть уверенной.
Как бы уединённо ни было здесь, в сельской местности, я никогда не чувствовала себя больше так, будто могу принадлежать этому месту. Это даёт мне надежду.
Мы добираемся до парковки у смотровой площадки на пике после ещё двадцати минут блаженной езды. На дороге не было ни одной машины, но это было не похоже на первую ночь моего прибытия в город, когда у меня в животе возникал неприятный холодок. Это — глубокая тишина.
Роман опускает подножку и легко слезает с мотоцикла. Мой спуск происходит гораздо менее торжественным. Мы снимаем шлемы и кладём их на сиденье.
С первым вдохом меня окутывает воздух, пропитанный сосной. Он свежий, его можно было бы упаковать и засунуть в свечу. Эта гора не похожа на ночь костра или даже на берег озера. Здесь тихо — ни плеска воды о берег, ни музыки, чтобы отпугивать медведей и волков. Тишина пробирает до костей. Обещание того, что смерть рыщет по этим лесам в поисках следующей жертвы.
По позвоночнику пробегает дрожь, и я вынуждена проглотить свои страхи.
— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я, когда Роман направляется к деревянному столбу забора.
— Увидишь. — Он оглядывается на меня с полухмурым выражением, но протягивает мне руку. Моё сердце переворачивается.
Роман только что… Я решаю не задавать вопросов. Я беру его за руку и игнорирую бабочек, порхающих в моём животе. Я слишком настороженно отношусь к тёмному лесу, чтобы спорить с ним.
Мы идём по узкой тропе, где каждый шаг звучит громче предыдущего. Тропа внезапно заканчивается, и мы вынуждены пройти ещё несколько шагов, пока не добираемся до случайного пикникового стола. Ему явно много лет, на что указывают старое дерево и облупившаяся краска. Давным-давно в досках были вырезаны щепки и инициалы.
Роман садится на верхнюю
— Садись, Брайар, — бормочет он.
Я уступаю, притягиваю колени к груди и кладу на них подбородок, наблюдая за ним. Он вертит в руках складной нож, прежде чем бросить взгляд в мою сторону. Наши взгляды прикованы друг к другу на несколько мгновений, наше тёплое дыхание остаётся в воздухе между нами.
— Ты изменила бы свои шрамы, если бы могла?
Что это за вопрос? Я приподнимаю брови.
— Изменила бы их? — шепчу я, потирая шрам на руке от Каллума. — Разве это не было бы больно?
Ненавижу боль. Так сильно, что не могу представить, как делать это нарочно.
Лицо Романа нечитаемо, но его глаза любопытны, когда он изучает меня.
— Конечно, было бы больно, но изменение шрама меняет нашу историю. — Он смотрит на своё предплечье и закатывает рукав.
Это похоже на фреску из тщательно созданных ран, смешанных с непреднамеренными. Смайлики, звёзды, колючая проволока, даже некоторые слова, хотя в темноте я не могу разобрать, что на них написано.
— Так что, изменила бы, Брайар? Историю, которую твои шрамы рассказывают миру?
Мурашки бегут по рукам, я сжимаюсь, плечи поднимаются, а живот опускается. Изменила бы? Я никогда раньше об этом не думала.
Я смотрю на него и шепчу: — О чём они сейчас говорят?
Роман задумчиво мычит, прежде чем протянуть мне руку. Как раз в этот момент лунный свет наконец выглядывает из-за горной вершины, очерчивая его силуэт в сумерках. Его черные волосы почти отливают синим, и его рука протягивается сквозь холодную ночь как спасательный круг. Глаза полны света, он изучает меня так, будто никогда не хочет отводить взгляд.
Я беру его за руку, и он усаживает меня к себе на колени. У меня перехватывает дыхание, когда он медленно поднимает мою рубашку и откладывает её в сторону. Я никогда не чувствовала себя такой уязвимой, как в этот момент, — моя голая кожа открыта тёмному лесу и самому страшному существу в нём.
Роман осторожно проводит ладонью по моей руке поверх шрама, который рассказывает историю того, как Каллум пытался меня ударить ножом, того места, где моя плоть разорвалась вместо моей жизни. Думал ли он о том, чтобы привезти меня сюда, когда увидел шрам на плече вчера?
— Этот — громкий, — шепчет он и наклоняется вперёд, прижимаясь поцелуем к моей коже. Слёзы наворачиваются на глаза, и я вынуждена закусить губу, чтобы их сдержать. Его глаза поднимаются на мои, и на прекрасное мгновение вселенная останавливается. — Он рассказывает историю, настолько печальную и извращённую, что я не могу дать ей голос… но так не должно быть. Он может говорить совсем о другом, Брайар. Это может быть история, которая не наполнена криками и ужасом. — Его взгляд не дрожит, даже когда слёзы текут по моему лицу.