Птица солнца
Шрифт:
Тимон пошел вниз по течению, миновал часовых, негромко поговорил с ними, несколько раз наклонился, осматривая большие груды веревок из коры, уже лежавшие на берегу, и наконец вернулся в лагерь.
Ниже по течению, в тысяче шагов – в римской миле, теперь Тимон это знал, – был Сетт. На стенах горели факелы, и в их свете Тимон видел непрерывно расхаживавших часовых.
На реке, на глубоком месте, стояли на якоре галеры речного дозора. С поднятыми из воды веслами и свернутыми парусами они походили на ящеров, и Тимон с беспокойством посматривал на них. Он никогда не видел боевых кораблей в действии и
По воде до него доносились слабые звуки голосов. Слов он не разбирал, но знакомые звуки пунического языка разожгли его ненависть. Он слушал и чувствовал, как ненависть подступает к горлу. Ему хотелось броситься на них, уничтожить – всех. Уничтожить всякий след, всякое воспоминание об этих светлокожих людях вместе с их знаниями, силой, чуждыми богами и чудовищной жестокостью.
Стоя в темноте и глядя на крепость, слушая голоса в ночи, он вспоминал свою женщину, вспоминал, как ее изуродованное тело волочилось, подскакивая, по жесткой земле, вспоминал вопли рабов в бараках Хилии, запах их тел, свист и прикосновение хлыста, страшную тяжесть цепей, обжигающий жар подземелья, голоса надсмотрщиков – от тысяч подобных воспоминаний его мозг пылал. Тимон, растирая грубые мозоли от цепей на руках, смотрел на врага, и в глубине его души, угрожая затмить рассудок, горела ненависть, подобная раскаленной лаве действующего вулкана.
Он хотел обрушить на них свою армию. Истребить их, стереть все их следы.
Тимон с удивлением обнаружил, что дрожит. Его трясло. С огромным усилием воли он справился с собой. В прохладном ночном воздухе на его лице и теле выступил пот, остро пахнущий пот ненависти.
«Мое время еще не пришло, – подумал Тимон. – Но оно придет».
Кто-то шевельнулся рядом с ним в темноте, и он обернулся.
– Зама? – спросил он, и один из его командиров негромко ответил:
– Светает.
– Да, – кивнул Тимон. – Пора начинать.
Танит любовно заплела Хаю бороду, потом подогнула ее под подбородок и укрепила, так чтобы та не цеплялась за нагрудник и не давала врагу возможности ухватиться.
За работой она шептала ласковые слова, слова нежности бездетной женщины, говорящей с возлюбленным, как со своим ребенком. Хай спокойно сидел на постели, наслаждаясь проворными мягкими прикосновениями ее рук, тихими любовными речами; все это ничуть не вязалось с жестокостями, которые готовил день. Когда Танит встала, чтобы принести его тяжелый нагрудник, он испытал острое чувство утраты.
Она помогла ему одеться, наклонилась и завязала ремешки поножей, повозилась с полами его плаща, и, хотя она улыбалась, Хай слышал в ее голосе страх.
Он неловко поцеловал ее, и железо смяло ее грудь. Она попыталась освободиться, потом сдалась и, не обращая внимания на боль, прижалась к нему.
– О Хай, – прошептала она, – мой господин, любовь моя.
Старая жрица откинула тростниковый занавес и вошла в палатку. Она увидела их, прижавшихся друг к другу, забывших обо всем. Айна смотрела
Наконец Танит отстранилась. Она подошла к стене, где был прислонен топор, взяла его и отвязала мягкий кожаный чехол. Подошла к Хаю, подняла лезвие и поцеловала.
– Не подведи! – шепнула она топору и отдала его возлюбленному.
В предрассветной тьме командиры, собравшись на стенах крепости, смотрели вниз по течению, на вражеский лагерь. Все были вооружены и завтракали стоя. Бурными возгласами они приветствовали Хая и Танит. Та слушала, как они обсуждают события предстоящего дня, и не понимала, как можно рассуждать о предстоящей смерти с воодушевлением ребятишек, предвкушающих шалость.
Она чувствовала себя исключенной из этого удивительного мужского товарищества и поразилась перемене, происшедшей с Хаем. Ее нежный поэт, ее затворник-ученый и стыдливый любовник был воспламенен не менее остальных. В его быстрых жестах, алых пятнах на щеках, высоком голосе, в смехе, каким он встречал непристойности Бакмора, она читала все признаки возбуждения.
– Светает. Хватит ждать, – заявил Хай, глядя в полутьме вниз по течению. Над рекой стоял густой туман, дым десяти тысяч костров закрывал видимость. Хай беспокойно заметался. – Будь проклят этот туман! Не вижу, растянули ли они веревки на реке.
– Приказать галерам произвести разведку? – спросил Магон.
– Нет. – Хай отверг это предложение. – Скоро мы все узнаем, а пока я не хочу привлекать внимание к галерам. – Он подошел туда, где была приготовлена трапеза. Налил себе чашу горячего вина, приправленного медом, и поднял ее. – Блестящего лезвия вашим мечам.
Когда солнце показалось над красным дымным горизонтом, Хай спел приветствие Баалу и затем, стоя с непокрытой головой, привлек внимание богов к тому обстоятельству, что намерен сегодня дать сражение. В сильных, но почтительных выражениях он указал, что хотя под его командованием собраны отличные воины, их мало, враги намного превосходят их числом и ему понадобится поддержка. Он надеется на содействие богов. Он сделал знак солнца и резко повернулся к своему военному совету:
– Вы знаете свои позиции и обязанности. – Они разошлись, а Хай отвел в сторону Бакмора. – Ты выделил человека для присмотра за жрицей?
Бакмор подозвал седого пехотинца, стоявшего неподалеку. Тот приблизился.
– Ты знаешь, что должен делать? – спросил Хай, и солдат кивнул.
– Я весь день буду рядом со жрицей.
– Ни разу не выпустишь ее из виду, – предупредил Хай.
– Если враг победит и будет опасность, что она попадет ему в руки, я…
– Хорошо, – резко прервал его Хай. – Удар должен быть быстрым и точным.
Хай не мог смотреть на Танит. Он отвернулся и быстро пошел туда, где небольшая лодка ждала его, чтобы отвезти на галеру.
Хай стоял на башне галеры и ждал. Солнце уже поднялось высоко, и туман рассеялся. Галера стояла на якорях, носом навстречу течению. Гребцы сидели на своих скамьях: щиты и оружие у ног, весла наготове.
Армия рабов продолжала переправу. Между берегом и илистым островом было натянуто двадцать веревок и теперь веревки прокладывали от острова к северному берегу.