Пташка Барса
Шрифт:
Слышу, как внизу что-то шуршит. Пташка крутится у плиты, поправляя тонкую майку.
Бёдра мелькают из-под шортиков, будто случайно. Упругая задница подрагивает в такт музыке, рисуя восьмёрки.
Блядь. Нельзя так выглядеть. Нельзя так шевелиться.
Член напрягся. Без приветствия. Башка, едва начав работать, отдала всю кровь в пах.
Смотрю на изгиб её спины. На тонкие лопатки под тканью. На бёдра. На то, как она пританцовывает, переминаясь с ноги на ногу.
– Ох, – она вздрагивает, замечая меня. –
– Вроде того, – я морщусь, потягиваясь. – Намылилась куда-то?
– У меня учёба. Помнишь, мы договорились?
– Нихера. Это была разовая сделка, пташка. Так что…
Пташка притворно ахает, как кукольная актриса в дешёвом порно: округляет глаза, медленно втягивает воздух сквозь розовые губки. Хлопает ресницами. Выставляет вперёд губки бантиком.
И вся такая сука – невинная. Нарисованная. Мягкая. А в глазах искрит. Она играет. Провоцирует.
Морщусь. Во-первых, от этого фарса. Ненавижу, когда ломают из себя пугливых цыпочек.
Во-вторых… Сука, пиздец как возбуждает.
Стою, смотрю на неё, и внутри поднимается жар. Медленный, вязкий. Хочется подойти, схватить за затылок, притянуть, сжать её эти надутые губки пальцами.
Невинная, блядь. Ща покажу, как выглядит настоящая беззащитность.
– Ты ведь ночью сам учил меня! – она взмахивает лопаткой. – Что нужно следовать своим желаниям. Вот я и следую. Я хочу на учёбу.
– Чтобы потом к Самойлову съебаться?!
Голос сорван, с хрипотцой, с оскалом. Пальцы сжимаются. Мышцы напрягаются. Грудная клетка будто узким обручем сдавлена.
Гнев вспыхивает, как спичка в бензобак. Мгновенно. От звука её голоса, от этих её наивных глаз, от того, как она просто решила, что может вот так уйти.
Словно не я решаю, когда и куда она может.
Сводит челюсти так, что зубы скрипят. В глазах плывут красные пятна, и её образ в них двоится: то она невинная жертва, то расчётливая бестия.
Ревность выкручивает внутренности. Сам факт этой ревности бесит до чертиков.
– Ох, нет, – она тихо вздыхает. – Хотя… Ну, в принципе, и ты можешь с ним поговорить. Знаешь, он… Я документы переводила. Хочу узнать, заплатят ли мне.
– Тебе бабок не хватает? – рычу недовольно. – У меня их дохуя.
– Рада за тебя?
Пташка хлопает ресницами, растерянно смотрит на меня. Веки чуть дрожат, взгляд плавает, а брови то поднимаются, то съезжают вниз.
Я приближаюсь. Внутри пружина гнева сжимается, вибрирует. В жилах гул – пульсация, будто сердце не в груди, а в висках и кулаках.
– Я не… Ну, у тебя есть деньги, – бормочет она, будто оправдывается. – Но меня это как касается? Мне нужно зарабатывать и…
– Я, блядь, тебе дам эти бабки. А тему с Самойловым закрыли. Навсегда. Слышишь?
– Но зачем тебе это делать?
Она замирает. Глаза расширены, в них – туман из шока и попытки что-то сообразить.
Она
Блядь.
Наступаю на пташку, вдавливая в столешницу. Руки ставлю по бокам от её бёдер. Нависаю. Втягиваю её цветочный запах.
– Потому что я так сказал, – рычу сквозь зубы, глядя, как она дёргается. – Поняла, пташка?
– Но…
– Считай, я тебя нанял. Моя помощница теперь. И если ещё раз увижу тебя рядом с этим ёбаным Самойловым…
Она прикусывает губу. Специально, сука. Проверяет, насколько я на грани.
– То что? – выгибает бровь.
– То пиздец тебе, пташка, – шепчу почти ласково, но пальцы уже сжимаются на её бёдрах. – Неделю ноги сдвинуть не сможешь. Не сможешь даже сидеть. Будешь помнить, чья ты. Каждой, блядь, клеткой будешь помнить.
Глава 40.1
Плечи девчонки вздрагивают мелко-мелко, как у птички, попавшей в лапы.
Мелкая дрожь пробегает по её телу, а у меня в паху уже пожар. Вставляет. Охуеть как заводит её реакция.
Её ебучая искренность в каждом движении. Открытый страх, смущение, желание. Открытая книга, без мелкого шрифта.
В висках стучит тяжело, ритмично, разливая возбуждение по телу.
Девчонка рвано вдыхает, когда я наклоняюсь ближе. Её глаза, огромные, потемневшие от эмоций.
А эти её губы… Блядь. Сочные, чуть приоткрытые, нижняя подрагивает, привлекая всё сильнее.
Я наваливаюсь на неё всем весом, вжимаю в холодный камень столешницы, и мой рот находит её губы.
Я целую её жадно, страстно, без всякой нежности, о которой она, может, читала в своих дурацких книжках.
Мои губы жёсткие, требовательные, зубы слегка задевают её мягкость, и она…
Из её горла вырывается короткое, обрывающееся «ох», тёплое и влажное между наших слипшихся губ. И я пользуюсь этим.
Рука срывается с её бока, впивается в её волосы у затылка, фиксируя, не давая вырваться. Мне нужна вся её покорность. Мне нужна вся её дрожь.
В голове пляшут искры, зрение затуманивается красноватым маревом. Каждый мускул в моём теле напряжён до каменной твёрдости, готовый к действию.
Целую так, чтобы прочувствовала. Чтобы охуела от того, как сильно я её хочу. Ещё. Глубже. Жёстче.
Я прикусываю её нижнюю губу. Достаточно, чтобы она вскрикнула – тихо, приглушённо, звук теряется где-то в наших ртах.
Толкаюсь языком в её рот, пробивая оборону её сомкнутых зубов. Вкус её сводит с ума.
Желание раскалённым прутом проходит по моим жилам, выжигая все мысли, оставляя только инстинкт: брать, владеть, чувствовать.
Я пьянею от этого. Голова кружится не от страсти, а от абсолютной власти.