Прямой эфир
Шрифт:
Первый выпускной Гоши, Рождество в Париже, поездка в Диснейленд, Игорь на фоне водопада, он же верхом на верблюде… Она не так плоха, верно? Бережно хранит снимки сына, грамоты, несколько серебряных медалей с соревнований по самбо. Может быть, ей нужно пить чаще, чтобы немного приоткрывать душу?
— О! А это свежие. Последний Новый год. На Яночке мое платье, — склоняет ко мне голову, перечеркивая мои надежды на хорошо скрываемую ей нормальность, и принимается петь дифирамбы российскому дизайнеру, выпустившему изумрудный наряд в единственном экземпляре.
Болтает, замерев
— Господи! — теперь моя очередь удивлять Эвелину, но я даже бровью не веду, когда она прижимает руку к груди, испугавшись моих резких движений. Отбираю альбом, поднося ближе к глазам злосчастный снимок, и больше не могу оторваться от аккуратного кольца на ее безымянном пальце…
***
Игорь
Не помню, когда в последний раз чувствовал себя таким нужным. Мать никогда не проявляла рвения к моему воспитанию, обделяя вниманием в угоду собственному эго. Зарабатывала себе имя на театральных подмостках, со временем снискав славу и в телевизионных проектах. Она тот редкий тип женщины, который совершенно не создан для материнства, а я еще одна голова в полку не недолюбленных детей…
Наверное, именно поэтому я не смог устоять перед Лизиной нежностью, теперь жадно вбирая в себя малейшее проявление теплоты, направленное в мою сторону. Будь я персонажем романа — меня бы возненавидели. Проклинали эгоистичного героя, так нагло ворующего у доверчивой девушки ее время. Но я стараюсь. Действительно, стараюсь измениться, намереваясь стать достойным ее любви… Пусть и без взаимного трепета, до сих пор дремлющего где-то глубоко внутри. Там, куда Лизе пока не дано достучаться.
— Почему ты привез меня сюда? — первое, что спрашивает, включая ночник, когда я тихо прохожу в спальню, беззвучно прикрывая дверь, уверенный, что она давно видит десятый сон.
— Я думал ты спишь, — так и замираю с чемоданом в руках, впервые наблюдая ее такой: красные глаза, распухший нос и часто вздымающаяся грудь. — Ты заболела?
— Ответь мне, — отмахивается от моей руки, словно боится обжечься, и отползает подальше, утыкаясь лбом в свои подобранные колени.
Натягивает одеяло до самого подбородка, одним движением руки сбросив на пол подушки, и негромко всхлипывает, повергая меня в шок. Что здесь стряслось?
— Не трогай! Просто ответь на вопрос!
— Какой? — ни черта не понимаю, и расстегиваю пиджак, чтобы тут же отбросить егов сторону и усесться рядом с расклеившейся невестой.
— Зачем ты привез меня сюда? Тебе доставляет
Сжимает руки в кулачки, не обращая внимания на поток слез, уже оставивший мокрые кляксы на свободной футболке, и ждет, пока я найдусь с ответом.
— У всех нас есть прошлое… — начинаю оправдываться, но замолкаю, когда она зло прерывает мою речь.
— Но не каждый мужчина дарит своей девушке кольцо, которое когда-то покупал для другой! — вскакивает, бросая в меня подушку, и топает ногой как ребенок, задетый бессердечностью взрослого. — Это мерзко! Мерзко носить на пальце эту чертову безделушку, зная, что она никогда тебе не предназначалась!
— Лиза, — порываюсь ее обнять, и чудом уворачиваюсь от пощечины, которая наверняка вышла бы звонкой. Под стать моему поступку.
— Я хочу домой! Ты испортил мою жизнь, Игорь! Использовал, чтобы пережить Янин уход. Не удивлюсь, если ты до сих пор ее любишь!
— Не говори ерунды!
— А для меня это не ерунда Громов. Забери это чертово кольцо и больше никогда ко мне не приближайся!
Она сломлена. Отравлена горечью моего предательства, и вряд ли когда-то найдет в себе силы меня простить. Да и стоит ли? Смотрю, как безжалостно срывая одежду с плечиков, Лиза заполняет свою сумку простыми платьями — лен, ситец, и трикотаж неброских цветов, так хорошо подходящий к ее лицу, даже сейчас, несмотря на красноту щек, милому и заставляющему мое сердце пропустить удар.
Сейчас за ней закроется дверь, и я навсегда потеряю возможность касаться ее волос — они стали короче и, кажется, темнее, и сейчас беспорядочно спадают за спину, порождая во мне дикое желание собрать эту рассыпавшуюся копну и втянуть носом аромат цветочного шампуня. Больше никогда не смогу набрать ее номер, забыться в ее объятиях и похороню свою веру в лучшее — с ее уходом солнечные лучи навсегда покинут мою жизнь…
— Лиза, — подхожу, все еще не решаясь коснуться ее напрягшейся спины, и обещаю самому себе во что бы то ни стало оставить ее в своей жизни. — Не уходи. Я не хотел.
— Но сделал, Гоша! Сделал и даже не подумал о том, какого будет мне, — надрывно, словно каждое слово дается ей с трудом. — Я хочу домой. Здесь я больше ни на минуту не останусь!
— Тогда уедем вместе. Дай мне шанс все исправить, — прижимаю Лизу к себе, не в силах отпустить и ее.
— Зачем? — разворачивается и что-то пытается отыскать в моих глазах. Роняет на пол свою кофточку, и упирается ладошкой в мою грудь, собираясь оттолкнуть как можно дальше…
В тот день он впервые признался мне в любви. В любви, которой не было и в помине в его окаменевшем сердце. Помню, как судорожно била его по спине, пока он осыпал поцелуями мои щеки, целовал руки и умолял поверить, что в его мыслях нет места для других женщин. Сейчас понимаю, чего он боялся больше всего — одиночества. Громов не тот человек, кто может справиться с собственным безумием самостоятельно, а я, как показало время, не та, кто способна его излечить.