Прямой эфир

Стасина Евгения

— Я хотела его продать, — отвечаю неохотно, царапая ногтем обивку кресла, не желая смотреть на ведущего. Приподнимаю голову, всерьез опасаясь, что от света ламп грим на моем лице скоро потечет, и отодвигаюсь от навязчивого луча, бьющего мне в глаза.

— Но Игорь моего желания не разделял.

— По скромным подсчетам, он стоит целое состояние…

— От которого мне не достанется и десятки. Благородный жест моего мужа ничем документально не подтвержден.

— Я могу взять слово? — приняв микрофон из рук своей матери, только что зачитавшей внушительную речь о супружеской верности и значимости брачных клятв, Игорь

встает из-за стола, окидывая взглядом своих гостей. Нашими их назвать у меня не поворачивается язык — я не знаю ни одного человека из тех, кто сегодня целовал мою ладонь, вкладывая в пальцы дорогой букет.

— Во-первых, хочу сказать спасибо всем, кто пришел разделить с нами наше счастье. Особенно рад видеть родителей супруги, с которыми мне никак не удавалось встретиться до церемонии, — кивает моему отцу, чьи щеки стали настолько пунцовыми, что даже приглушенный свет в зале арендованного ресторана не способен скрыть этого факта. Он волнуется. Высокий, крупный Борис Волков, с легкостью читающий лекции перед студентами, мгновенно теряется, едва сотни пар глаз прилипают к его лицу. Правой рукой оттягивает вниз узел галстука, левой вытирает испарину со лба так вовремя протянутым мамой платком.

— Борис Ильич, Нина Дмитриевна, — привлекает внимание присутствующих к хрупкой женщине, выглядывающей из-за папиного плеча, — спасибо вам за прекрасную дочь, и за доверие, что оказали мне, приняв в свою семью. Лиза, — теперь вынуждает меня подняться, и я даю голову на отсечение, что жар, в который меня бросает, едва кончиков пальцев касается мужская ладонь, мгновенно отражается на лице, постепенно сходя на нет где-то в области декольте. Краснеть, так как в последний раз, чтоб и шея пылала пунцовым цветом…

— Я бы хотел тебе кое-что подарить, — он что-то ищет во внутреннем кармане своего пиджака, не обращая внимания на перешептывания, прокатившиеся по залу. Извлекает наружу бархатный футляр и протягивает мне, с хитрым прищуром следя за моими действиями.

А я словно и не владею телом. Не могу перестать дрожать, не в силах побороть смущение, а во рту так пересохло, что не промолвлю и слова.

— Ну же, — подначивает меня Петрова, последние десять минут просидевшая рядом со мной, и тут же находит поддержку в лице Эвелины, никогда не смущающейся под прицелом камер. Это ее стихия — внимание, фотовспышки и зрители, с жадностью провожающие взором каждый ее жест.

— Не бойся, — Игорь целует меня в висок, и я, наконец, решаюсь заглянуть под крышку. Приоткрываю рот, не совсем понимая, как нужно реагировать на подобное, и все-таки вынимаю клочок бумаги, который теперь верчу перед своим лицом.

— Ты даришь мне листик? — когда способность говорить все же возвращается ко мне, вперяю недоуменный взгляд в любимого мужчину.

— Это непросто «листик».

— Это адрес, — киваю, еще больше запутавшись в происходящем, не в силах ухватиться за мысль, то и дело всплывающую в моем подсознании, и замираю с открытым ртом, едва Игорь будничным тоном бросает:

— Адрес дома, в котором теперь мы будем жить, — произносит, и вкладывает в мою похолодевшую ладонь металлическую связку ключей, перехваченных красной атласной лентой…

Красный кирпич, мощеная дорожка, ведущая к парадной двери, деревянная беседка, вокруг которой наш садовник Арсен каждое лето возвращал к жизни розовые кусты — райское место, ставшее моей второй любовью. Я привязалась к нему едва ли не больше, чем к этому человеку, чей снимок сейчас красуется на мониторах.

Меня воспитывали иначе — вовсе не готовили к

жизни, в которой у тебя будет штат прислуги, личный водитель и пожилая кухарка, чей день будет начинаться в пять утра — едва на горизонте всходил алый диск пробуждающегося солнца, она уже вовсю колдовала у плиты. Наверное, поэтому, единственным, что не давало мне насладиться своими владениями в полной мере, был десяток работников, не оставляющий мне простора для деятельности. Через четыре месяца я уговорила Громова распустить помощниц, и взвалила на свои плечи уход за двухэтажным дворцом, в котором воистину ощущала себя королевой.

— Что заставило вас задуматься о его продаже? — до конца эфира осталась минута, и я не думаю, что этого времени хватит, чтобы покаяться еще и в этом — с той же легкостью, с которой я привязалась к особняку, в конечном итоге я возненавидела собственноручно выкрашенные стены…

— Хотела перебраться в город, — чеканю, и выдыхаю, когда Смирнов отворачивается к камере и прощается с многомиллионной аудиторией, наверняка в этот вечер по привычке прильнувшей к экранам.

— Стоп! Всем спасибо, — девушка — редактор как по волшебству появляется в самом центре съемочной площадки и уверенно двигается ко мне, жестом останавливая мой порыв избавиться от микрофона.

— Я помогу, — встает за моей спиной и отцепляет проводки, наверняка отпечатавшиеся на коже. — Вы молодец. И зря переживали по поводу съемок, камера явно вас любит. Чего не скажешь о вашем друге, — улыбнувшись, шепчет мне на ухо, сматывая аппаратуру, с которой за этот час я успела сродниться. — Он всегда такой хмурый?

Мы синхронно поворачиваемся к Славе, в эту самую минуту о чем-то беседующему с одним из гостей, и я с удивлением подмечаю, что моя собеседница смущается, когда Лисицкий находит глазами нашу парочку и еле заметно кивает, жестом показывая, что освободиться через минуту. Наверное, в этом нет ничего удивительного… Он ведь красивый мужчина, видный…

— Обычно, его не заставишь замолчать. Думаю, на него так подействовала телевизионная атмосфера.

— Надеюсь, завтра он будет более сговорчив. Не хочу загадывать, но в это самое время один из моих сотрудников ведет переговоры с вашим супругом. Так что не исключено, что завтрашний выпуск будет горячим, — для нее важны лишь рейтинги, поэтому мою бледность, она оставляет без внимания. Не видит, как я закусываю губу, как бегаю глазами по залу и с каким усилием воли заставляю себя продолжать стоять на месте.

Неуверенна, что готова к такой очной ставке — на глазах оголодавшей до публичных скандалов толпы…

ГЛАВА 17

Я жадно вдыхаю вечерний прохладный воздух, без труда улавливая ненавязчивые нотки ванили — аромат сдобной выпечки из кондитерской за углом. Приподнимаю воротник плаща, и, опустив голову, прячусь от спешно покидающих павильон людей: домохозяйки, актеры массовки, простые работяги, решившие хоть как-то разнообразить свою жизнь и в этот вечер четверга заявившиеся на студию. Выслушали мою исповедь, и теперь меня так и подмывает спросить, стоит ли желание засветиться на голубом экране таких жертв? Перепачкали грязью свободные часы, которые с куда большим удовольствием, могли бы провести в окружении семьи. Почитать детям сказки, соорудить нелепую башню из конструктора, перемазаться в пальчиковых красках, ведь держать в руках кисточку малыши еще не умеют — разве не приятнее, чем выслушивать чьи-то жалобы? Свой вечер я бы провела так. Будь моя жизнь хоть чуточку проще…