Прозрение
Шрифт:
«Что с вами?.. Что с вами?..» — многократное эхо звучит в голове Крапивки. И гнев, искавший выхода, все накапливается.
— Домой отпускаете? — говорит Крапивка.
— Да, домой.
Крапивка почти не слышит слов Дмитрия Николаевича о помощи, которую ему окажут, потому что весь в плену испуга и гнева.
— Спасибо… Спасибо… — перебивает Крапивка. — Я, конечно, благодарю за все… Только вот смотрю на вас… Очень вы лицом похожи на одного человека. Ну, просто вылитый он. Вот напасть какая…
— Быстрый
Молчит Крапивка. Путаются мысли.
— С прозревшими это бывает… — улыбается Дмитрий Николаевич. — Один во мне родного брата признал. Помните, Лидия Петровна?
— Помню. Потом сам смеялся.
— Но я-то не ошибаюсь. Я того Проклова и слепой видел. На всю жизнь запомнил. И теперь на вас смотрю, даже страшно. Вылитый Иван Проклов.
Вдруг лицо Дмитрия Николаевича потеряло очертания, в глазах Крапивки потемнело, все вокруг поплыло. Только слышит он жуткое молчание профессора.
— Кто же этот Иван Проклов? — спрашивает Лидия Петровна.
— Бандит… Отца и мать моих убил…
— Ничего другого вы не могли придумать? — возмутилась Лидия Петровна.
— Вылитый Проклов, — зло говорит Крапивка. — А вот фамилия почему-то другая…
…После укола Крапивка спал трудным, неспокойным сном, временами стонал, зовя кого-то на помощь.
Он проснулся от ноющей боли в затылке. Вздохнул, нашарил кнопку вызова, но передумал, не позвонил.
Постепенно освободившись от тупой сонливости, он ясно увидел Дмитрия Николаевича, но тут же облик профессора обрел черты Ваньки Проклова.
…В 1930 году Феде Крапивке исполнилось тринадцать лет. Был он быстр, непоседлив: в один день мог сбегать за много верст в дальнюю деревню, вдоволь нагуляться с босоногими дружками и затемно вернуться домой. От усталости валился на топчан, что стоял за громоздким шкафом, и, растянувшись на тулупе, брошенном черной шерстью вверх, мигом засыпал легким и долгим сном.
Дом, крытый железом, стоял близ дороги, а за мостком, перекинутым через речушку, высилась мельница-ветряк, почерневшая от времени.
Дед Федьки издавна занимался мельничным делом и сына своего Назара приставил к жерновам, наказав: «Береги божий ветер — и не протянешь руку за хлебом насущным».
Когда дед отдал душу богу, Назар стал хозяином мельницы. Все чаще и чаще проводил он неспокойные дни и ночи: о нем начинали поговаривать, что он-де кулак-мироед.
Приближалась коллективизация, пошел слух, что мельницу конфискуют. Но время листало календарь, слух не подтверждался.
Ударил в набат год тридцатый — и слово «колхоз» не сходило с уст людей.
Кулаки люто противились рождению колхозов. Травили скот, жгли хозяйственные постройки. Сеяли смуту и убивали из-за
Шастая к своим дружкам, Федька невольно становился свидетелем шумных разговоров, слышал, как поминали недобрым словом Назара Крапивку, его отца…
Сам Назар чувствовал, что близится крах, и однажды хотел было спалить мельницу, но не отважился, да и жена Настасья его отговаривала.
— Зачем зло свое выказывать? — убеждала она. — Прознают — в тюрьме сгноят, а может, и вовсе под расстрел подведут. Лучше по-доброму отдать. Нет у них другого мельника. Может, они тебя и оставят.
Назар выслушивал молча и понуро говорил:
— Так уж и оставят! Держи карман шире! Разве не слыхала, как мужиков с родных мест выколупливают? Тут дело Сибирью пахнет. — Но, помыслив, соглашался с женой: — Может, верно, отдать. Авось не угонят тогда с отцовской могилы. Мне бы только с духом собраться, чтобы не передумать…
Федька с ватажкой ребят пускал бумажного змея с мочальным хвостом. Змей взлетел высоко, но вдруг нитка запуталась в макушке долговязой сосны.
Было жаль змея, и тогда вызвался Федька влезть по голому стволу на верхотуру, чтобы освободить пленника.
Измерив взглядом сосну и поплевав на ладони, он стал избираться. Мальчишки шумно подзадоривали его. Федька достиг середины, передохнул, прижавшись к липко-шершавому стволу, и снова, откинув голову, начал упрямо подтягиваться по вершку-вершочку к цели.
Наконец, ухватившись за первый сучок жидкой кроны, радостно крикнул:
— Э-ге-гей! Эй, вы!
И, глянув вниз, увидел рослого парня, подошедшего к ватажке.
Чтобы доказать свою удаль, Федька полез еще выше, на самую макушку, и отцепил запутавшуюся нитку.
Змей ожил. Мочальный хвост колыхнулся, поплыл в воздухе.
Федька лихо, не ободрав рук, спустился на землю.
— Не страшно? — спросил рослый парень.
— Ни капельки, — бойко ответил Федька.
— Змей лучше в поле или по берегу пускать, — посоветовал рослый. — Наши мальцы так играют.
— Чьи ваши? — спросил Федька.
— Михайловские.
— Это за железной дорогой?
— Там, — сказал рослый и похлопал Федьку по плечу. — А ведь мы с тобой встречались. Помнишь, на пароме…
— Помню. Ты тогда про стригунка говорил.
Парень постоял немного и пошел к лесной тропке.
— А у него ухо рваное. Видели? — глядя вслед, сказал Федька.
— С чего ты взял? — ухмыльнулся кучерявый в гороховой рубахе.
— Приметил. Еще на пароме пригляделся. Кто ж ему ухо рванул?
— Мало ли кто.
Из-за леса набежал ветер, рывками потащил змея по небу, и тогда кучерявый начал сматывать нитку.
— Зачем? — спросил Федька.
— Надо спускать, а то порвет.