Прозрение

Клебанов Семён Семёнович

— Видите ли, Федор Назарович, медицина за эти годы основательно шагнула вперед.

Дмитрий Николаевич мог бы рассказать о новейших методах хирургического вмешательства при различных поражениях глаз. Но не стал. Словами не убедишь. Да и рано что-то обещать.

— Давайте проведем обследование, — заключил он.

И Крапивка неожиданно согласился.

Через два дня Дмитрий Николаевич сообщил ему результаты обследования и предложил остаться в клинике для операции.

— Правда, случай

сложный, но не безнадежный. Операция требуется двухэтапная: вначале придется убрать травматическую катаракту, а уж потом ликвидировать отслойку сетчатки. Вот так, Федор Назарович. Решайте.

Крапивка, понурив голову, обхватил ее похолодевшими ладонями.

— Значит, серьезная операция?

— Да. Кем вы были на фронте?

— Связистом.

— А где ранило?

— Под Варшавой.

— Человек вы бывалый. Сумеете вытерпеть. Первая операция под местной анестезией. И длится она недолго.

— А вторая? — спросил Крапивка.

— Через месяц-другой. И на этом — все. Решайте.

— Чего теперь скажешь? Авось хуже не будет. Я согласен, делайте.

* * *

За дверью, над которой светилось табло: «Тихо. Идет операция», стояла напряженная тишина.

Что ни говори, а при слове «операция» человеку всегда не по себе. И подсознательный страх вступает в спор с рассудком, и не убеждают доводы, что действия хирургов основаны на точном решении. Но хирурги не боги. Хотя порой могут то, что и богам не снилось. Учитель Дмитрия Николаевича, покойный профессор Русаков, ударом скальпеля рассекал семь марлевых салфеток, лежавших на бумажном листе, не прикоснувшись к бумаге.

Многое унаследовал от учителя Дмитрий Николаевич. И сейчас он был спокоен и уверен.

Ассистенты и операционная сестра Лидия Петровна закончили приготовления. Дмитрий Николаевич сел в кресло, положил руки на специальные подлокотники. Лидия Петровна выдвинула штатив с микроскопом. Прильнув к окуляру, Дмитрий Николаевич увидел резко увеличенные глаза Крапивки.

Дмитрий Николаевич провел множество операций, и каждая требовала виртуозной техники, чтобы коснуться скальпелем в нужной микроточке.

Только подлокотники, если бы могли чувствовать, знали, какое напряжение испытывают руки Дмитрия Николаевича. Закончив операцию, он медленно, оцепенело откидывается к спинке кресла и сидит, закрыв глаза, пока не расслабится.

Когда на другой день Крапивке сняли повязку, чтобы закапать лекарство, он увидел чье-то лицо и закричал: «Вижу!»

— Это только начало. Первый проблеск, — улыбнулся Дмитрий Николаевич. — Лидия Петровна, пожалуйста, подставьте лупу.

Сестра приблизилась к Крапивке.

Теперь он смотрел через лупу.

— Лучше! Еще лучше! — радовался Крапивка.

Нервное

напряжение мешало ему сосредоточиться. Только спустя несколько дней он смог описать увиденное.

Дмитрий Николаевич напомнил ему про вторую операцию и сказал:

— Тогда цыплят посчитаем!..

Потом Крапивка уехал, чтобы вернуться через полтора месяца.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На вокзале Крапивку встречала тетя Дуня. Она увидела его в окне вагона и постучала пальцами по стеклу.

По пути в клинику тетя Дуня успела рассказать Крапивке, что Дмитрий Николаевич недавно приболел, жаловался на сердце, а теперь, слава богу, иной раз и по две операции в день делает.

— А вчера вызвал меня, — продолжала она, — и говорит: «Завтра надо встретить Крапивку. Не возражаете?» Говорю — не возражаю. Грамоте, милок, всякого можно обучить, и вот чтоб душа теплой стороной к людям была повернута, тут не обучишь! Ну кто ты ему? Сват, брат? Больной, и только. А он хлопочет о тебе. Вот человек! Редкостный человек!

Крапивка слушал и теперь уже благодарил судьбу, что свела его с Ярцевым. Может, теперь жизнь и пригреет его, битого-перебитого. Ведь не так уж много ему и надо. Годы не молодые. Вот-вот разменяет полвека. На солнышко взглянуть — и то счастье…

Вскоре Крапивку опять привели в операционную.

С каждой минутой он все глуше и глуше воспринимал отрывистый разговор ассистентов, анестезиолога; постепенно погружался в теплый глубокий сон; деревенел язык, и наконец все оборвалось.

Девяносто три минуты длилась вторая операция.

Наутро первой навестила Крапивку тетя Дуня.

— Ожил?

— Ожил, да пока не знаю — к добру или худу.

— В нашем деле торопиться нельзя, — с достоинством повторила она слова Дмитрия Николаевича. — В девять обход. Жди. Придет сам.

— А сейчас сколько?

— Восемь.

— Водички хочу, сушит.

Тетя Дуня принесла стакан воды.

— А когда повязку снимут?

— Всему свое время. Понял? Зря томить не будут. — Она вышла из палаты.

Скоро беспокойные мысли, занимавшие Крапивку, оборвал тихий голос Дмитрия Николаевича:

— Давайте посмотрим, что мы сотворили…

Лидия Петровна подкатила к кровати передвижной столик с медикаментами и, склонившись над больным, стала снимать повязку. Нынешнее состояние Крапивки не вызвало опасений, и Дмитрий Николаевич попросил сестру сделать перевязку.

Федор Назарович удивился, почему профессор не спросил, как он видит. «Наверно, плохи дела», — подумал он.

Только через несколько дней услышал Крапивка долгожданный вопрос и, не веря себе, воскликнул: «Все вижу!»