Проворонили воронье

Захарова Валентина

Свои дела, делала на ходу, чутко улавливая малейшие изменения, происходящие вокруг её работы, которые могли бы хоть на один шаг, приблизить её к одной единственной цели. Интуитивно чувствуя, что где-то рядом находится её «жар-птица», которую надо поймать целиком, а не выщипывать из неё перья, одно из пёрышек покоилось в сумке в виде игрушки «ванька-встанька». Вспомнилась последняя поездка к старшему брату, разница в восемь лет, нисколько не мешала понимать друг друга с полуслова. Жил брат на расстоянии сорока пяти минут полёта самолётом.

У Веры Ивановны появилась привычка за неделю до Нового года, ездить к брату, задерживалась на три дня, она бы и подольше бы оставалась, да вид его жены, вызывали в ней, огромную жалость к брату и не понимание к ней. Вера Ивановна с братом приходили специально на новогоднюю ёлку, расположенную в ЦУМе, поднимались на верхний этаж и любовались ёлкой, беседую о жизни. Ёлка была необыкновенна тем, что её украшали только одни шары, собранные в кучку, увеличивая широту ели, а обильный дождь делал ёлку и краше и выше. Его жена один раз сходила с ними в ЦУМ, сделала не понимающее лицо и сказала: «детский сад», и больше с ними никуда и никогда не выходила. Стоило вспомнить брата, невольно на память пришла и его жена, и начала заползать в душу, тоска, перемешанная с горечью. Такое состояние души, Вера Ивановна не приветствовала, и заставила себя не впадать в уныние. У неё выработалась привычка и умение, переходить быстро в нужное русло, и самый эффективный способ, освежающий быстро голову, просто взглянуть на часы, а время самый лучший друг и помощник для насущных дел. Вера Ивановна

взглянула на часы, и подумала: «Да, ползу как черепаха, зато от души надышалась свежим воздухом, когда ещё придётся так отдохнуть. И к чему вспомнилась Наталья Александровна ни уму, ни сердцу. Какая-то каша в голове, а вот и мой рынок, только бы Аннушка была б на месте. Да куда она денется, она бессмертна как Баба-Яга. Интересно, а радуга ещё на месте?» Не дойдя пару шагов до угла, а там поворот пройдёшь метров сто и любимый рынок. Вера Ивановна отошла, с середины тротуара и подняла голову в поиске радуги. Радуга стояла на месте и оказалась у неё за спиной, оттого она и потеряла радугу из виду. Она любила эту часть города за бесшумность, какой-то странный покой окружал её, стоило ей здесь появиться. Редко увидишь проезжающую машину или прохожего, наличие множества различных учреждений, о назначении которых она и понятия не имела, и вовсе делали район пустынным. И только станция метрополитена, оживляли на несколько минут улицу, и тишина вновь наступала до следующего появления не больших групп людей выходящих из метро. Вот и сейчас появилась не большая группа людей, не спеша расходящихся в разные стороны. У неё вызвала улыбку, что люди, проходящие мимо неё, невольно начинали оглядываться в ту сторону, куда она глядела. Двое пожилых, аккуратно одетых людей, остановились неподалёку от неё, переговариваясь о том, куда им с начало зайти. На базар, а потом купить билеты в театр или наоборот поступить. Судя по разговору, в театр они собирались идти завтра, а цветы для актёра купить заранее, а завтра итак полдня уйдёт на сборы в театр, да и вечером цветами уже не торгуют. Их сомнения по поводу, куда вначале идти, перемешивались со словами восхищения в адрес радуги, вынося своё суждение о радуге, что она такая большая и яркая. В это время, с левой стороны её толкнули, и перед нею, оказался смущённый мужчина, не много взъерошенный, ростком, как говорится: «метр с кепкой». Он приложил руку к сердцу и стал извиняться, ввернул несколько раз слово «красавица». Видно было, что извинения, произносимые им, доставляли ему удовольствие. Пока он извинялся, Вера Ивановна, окинула взглядом всю его внешность, про себя отметила: «Умудрился так загореть вначале лето, либо дачу имеет, либо отдохнул на море». Опыт работы с людьми, научил её навскидку определять «кто есть кто». А перед нею стоял человек из породы, как у неё на работе выражались: «вся рубаха в петухах или не хочу в ворота, разбирай забор». У неё, что-то защемило внутри, она почувствовала смятение и неловкость перед ним, и как можно доброжелательнее ответила: «Сама виновата, стою здесь как истукан и вытаращила глаза в небо. Как будто сто лет радуги не видела». А он стоящий перед нею, как громом поражённый и чуть ли не заикаясь, сказал: «Как вы похожи на мою жену, сволочь она. Вы намного красивей, и мою ни за что не упросишь надеть шляпку. Много раз просил надеть для меня. Покупаю разных видов, а она подружкам раздаривала. Наденет панаму самого худшего пошиба и цвета, и разгуливает по саду. Я бы с большим удовольствием, пригласил вас к себе домой, чтобы вы убедились в верности моих слов. Как назло у меня в квартире страшный погром. Я же тот погром и учинил. А может быть, зайдём в кафе»?

Веру Ивановну нисколько не удивило, ни его желание задержать её, ни его предложение сходить в кафе. Она прекрасно знала, какими обладает внешними способностями, и умела тактично отказать, не задевая самолюбие мужчин.

– Вы, когда последний раз смотрелись в зеркало? – улыбаясь, спросила она.

– А что дурно выгляжу? Тысячу извинений, – быстро заговорил незнакомец, видно боясь, что она сейчас уйдёт.

– Да у вас синяк под глазом. И вид у вас, будто от кого-то бежите. Да мне и некогда прохлаждаться, и так ползу как черепаха. А у меня дела на рынке, – и сделала шаг в сторону, давая ему понять, что надо идти.

Он поспешно преградил дорогу, и умоляющим тоном, сказал: – А можно я вас провожу? Смотрел внимательно в её глаза, она отметила, его чёрные глаза, а даже разглядела себя, в его глазах, будто в зеркало взглянула и подумала: – «впервые вижу такие чёрные глаза, как чёрная смородина, надо шляпку поправить…», – и слегка поправила, свою соломенную шляпку. Он, наблюдая за каждым её движением, рассмеялся и сказал: – Вот видите, пригодился как зеркало, а синяк пустяк пройдёт. Всё-таки зацепил меня урод! Не хотите в кафе, пойдёмте я вас провожу, и расскажу вам, какой же я осёл, и как вы прекрасны. Можно?

Да говорите, вам самому легче станет, может быть, и я узнаю, что-то новое для себя. И она, видевшая впереди железные ограждения рынка, пошла не спеша, давая возможность выговориться незнакомцу.

– Я, сам сотни раз травил такие скабрезные анекдоты, и ржал как конь. Воплотил в жизни, себе анекдот! Даже входная дверь не была заперта, ничего себе, как они расслабились. Свою жену с любовником, застал в самый разгар игрищ! Постоял, подождал, когда они закончат свои дела. На меня напал столбняк, от увиденного, потом отвернулся, сказалось культура, и дал им возможность одеться. И началась свистопляска. Моя визжала, как ошпаренная свинья, ударил её один раз. Ни разу в жизни руки не поднимал на женщин, взгляд её мне не понравился, наглый и злой. За взгляд и ударил. И где мои глаза раньше были, уму непостижимо. Ни разу в жизни не видел у неё такого озлобленного взгляда. Я разведусь с нею из-за одного её омерзительного взгляда. А этого жирного борова, отметелил от всей души, если бы не его жена, примчавшаяся на крики моей, идиотки, наверное, убил бы его. Нос всё-таки свернул ему на сторону, будет память ему хорошая. Трудно жирное тело бить, будто ковёр выбиваешь и не понять толи выбил пыль, толи ещё дурь осталась. Нашла себе любовника, стыд и позор. Мой сосед, дверь в дверь квартиры расположены. И жена у него, ещё та стерва, склочная баба, постоянно чем-то не довольная. А сам сосед ходит как муха по стеклу, сонный и запах от него странный исходит, будто никогда он не моется. На весь подъезд кричит, что не будет стирать его грязные, вонючие, носки. Ой! Извините за такие мерзкие подробности. Нашла себе урода! Убила наповал! А ведь я нёс ей подарок, просто так без всяких поводов, ни дня рождения, ни праздника не было у нас. Один товарищ по работе отдал старый долг, о которым я совсем забыл. А давайте я вам его покажу, – он остановился, и достал из кармана брюк, коробочку голубого цвета и открыл. Вера Ивановна из любопытства остановилась и взглянула на раскрытую коробочку. Золотые серёжки с александритом, заиграли своим голубоватым цветом, веселя сердце.

Да, – только и смогла сказать Вера Ивановна, при виде такого подарка. Она, похвалила его за прекрасный выбор, и посоветовала на некоторое время, куда–нибудь, уйти, и там успокоиться, «время лечит». Она, смотрела ему прямо в глаза, и никак не могла налюбоваться чернотой его глаз, у неё было такое чувство, будто он не моргал, и каким-то просящим взглядом не сводил с неё взгляда. Он вздохнул глубоко-глубоко, и сказал: – «Спасибо за совет, обязательно им воспользуюсь, у меня превосходный брат, с моей специальностью, меня везде с руками и с ногами возьмут. А, давайте, я, вам подарю эти серьги! Берите!» И протянул коробочку прямо к её руке. Не сводя своего взгляда от его блестящих чёрных глаз, у неё вертелось в голове желание, сказать ему комплимент по поводу его красивых глаз, а сказала совсем другое: – «Спасибо, пройдёт время, и подарите своей жене. Время лечит».

– Время не лекарь. Время совершенствует технику, а человека превращает в урода. Нет у меня жены с сегоднейшнего дня, я развёлся, а формальности потом решу. Иду по улице, вспомнил о подарке, и решил для себя, отдам первой встречной женщине, которая не только со мной заговорит. Вижу, что вам не нравится моё предложение, получилось оскорбительно, гадко не красиво. Возьмите, пожалуйста – незнакомец, говорил чётко

и замедлено. Он так и держал на вытянутой руке коробочку, чувствуя, будто камень держит в руках, а не драгоценную безделушку. Вера Ивановна отвернулась от него и с оскорбительным видом, прошла через распахнутые ворота рынка и исчезла среди многолюдства, чувствуя в душе глубокое огорчение от такой нелепой встречи. Повторяя мысленно одну и ту же фразу: «Какая мерзость, какая мерзость». Она пока не могла точно для себя определить, к чему относится «мерзость»: толи к его рассказу об измене жены; толи к нелепому подарку; толи к самой себе, что позволила выслушать такую мерзкую историю и не прервала его на полуслове. Лёгкий озноб прошёл по всему телу, а это было сигналом к тому, что она нервничает. Вера Ивановна умела собою командовать, и потому заставила себя думать о деле. «Ладно, вляпалась, так вляпалась, и забыла! О! Только бы моя Аннушка была бы на месте. Быстрей гром грянет в ясную погоду, чем Аннушки не окажется на своём излюбленном месте. Сколько с неё взять? Ладно, определимся при виде голубых глаз». Вера Ивановна думала о произошедшим инциденте, и тут же рассматривала разные безделушки, разложенные на газетах, у других на картонках, кто-то на ящиках поместил товар. Как говорила Вера Ивановна своему мужу: «В музеях одно и то же десятилетиями показывают, а на рынке чего только не увидишь и сколько разнообразия, и неожиданных вещей встречается. Магазин «Тысяча мелочей» становится просто «киоском» по сравнению с базаром. В магазине не поторгуешься, а на рынке, отведёшь душу, пока торгуешься, и покупаешь вещь порою из уважения к старости, а не оттого, что вещь мне нужна».

Вера Ивановна чувствовала себя на рынке в своей стихии, в своё время сама приторговывала, когда была в декретном отпуске, и не только из-за нужды в деньгах, торговала товаром, скопленным с годами и ждущий своего часа в подвале, и народ торговавший на рынке был своеобразен и интересен ни только для ума, но и для души с далеко идущими выводами о жизни в стране. Увидела бессменную Наталью Юрьевну, естественно кивнула, ей, в знак приветствия, имевшую группу по инвалидности, любой здоровый человек, работающий в поте лица своего, удивился бы, узнай, какой у неё заработок в день не сравнится с его месячной зарплатой, конечно не пользу рабочего класса. Она каждую неделю ездила с мужем в Прибалтику, скупала там вещи и перепродавала в несколько десятков раз дороже. Около неё стояла дородная женщина и примеряла обувь, явно не подходившую под её комплекцию, но мода видно довлела над её разумом, так как босоножки были куплены ёю. Наталья Николаевна заметила Веру Ивановну, и помахала в приветствии рукою, обернулась и покупательница. Хорошо, что в такой момент широкая мужская спина прикрыла её, и Вера Ивановна шарахнулась в сторону, чтобы исчезнуть с места, где она только что была. За пару секунд промелькнули школьные воспоминания: как учительница немецкого языка ходит по рядам, такая же толстая, как и тогда, у неё была странная наклонность щипать учеников. В один самый ужасный день, который отложился в памяти самым скверным днём, в её школьной жизни, пришёлся на уроки немецкого языка. Учительница, а это она и купила обувь, как обычно подкралась не заметно, и ущипнула за левое предплечье, пальцами унизанными золотыми кольцами, и повернула зажатую кожу так, что Веруся, так её в школе называли друзья, закричала во всё горло, и кричала до тех пор, пока не потеряла сознание. Потом была врач в белом халате задающая какие-то вопросы, переход на уроки английского языка. И отталкивающее чувство к учительнице немецкого языка перешло в глухую ненависть к изучению иностранных языков. Отойдя как можно дальше, Вера Ивановна подумала: «Ох, и везёт мне сегодня на встречи, лучше нигде не задерживаться, и как можно быстрей дойти до моей бабули. Оттого должно быть, и бегут так быстро люди, чтобы не столкнуться с неприятностями». Вера Ивановна надвинула на глаза поля шляпки так, чтобы видеть прохожих от плеча и ниже, чтобы не столкнуться со встречными, и по возможности ускорила шаг.

Вера Ивановна нашла свою Аннушку, как обычно восседавшую на своём излюбленном троне. Очень импозантную бабулю, одевающуюся в светлые одежды, где пре обладали белые и розовые цвета, неизменная шляпка, украшенная мелкими цветочками, сделанные собственноручно, поля шляпки прикрывали лицо так, чтобы загар не портил белизну лица. Троном называлось добротно сделанное кресло, одна тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года выпуска, обтянутое натуральной коричневой кожей, и если предполагался дождь, кресло как можно бережней переносилось в помещение, где Аннушкина дочка работала продавцом. Как только появлялась первая тучка, предвещающая дождь, местные любители выпить не сок, начинали кружить не далеко, ожидая взмаха Аннушкиной руки, и за рубль и двенадцать копеек, именно столько стоило плодово-ягодное вино, готовые нести кресло хоть до её квартиры. А если на службе присутствовал племянник по сестре, «вечный сержант» милиции, то он ради поддержания спортивной формы, взваливал на правое плечо кресло, а сиденье, легко отделяющиеся от каркаса сиденья, нёс в левой руке играючи. Не далёко в мясном отделе работал родной брат, разница в возрасте была в двадцать два года в пользу молодости брата, и махал топором отменно на уровне: «чего изволите». Так что бабуля на рынке была как у себя дома, среди прекрасной родни и не мало, хороших знакомых людей. Перед троном по ранжиру стояли ящики, застеленные цветной скатертью, скатерть дышала чистотой и свежестью в знак уважения к покупателю. И товар, разложенный на скатерти, был не просто дефицитный, а остродефицитный блестел новизной, будто только вчера сошёл с конвейера, что в сущности соответствовало действительности. Около Аннушки постоянно толкался народ, и после не больших сомнений: «брать или не брать», брали. А уж если каким-нибудь ветром заносило на рынок иностранцев, то они с большим удовольствием фотографировались на фоне колоритной Аннушки, и скупали со скатерти почти весь товар. И тогда Аннушка жаловалась своему окружению: «Где, где взять товар»? Хотя превосходно знала, где взять товар, разъезжала на своём «Москвиче» по комиссионным магазинам, при них обычно находились, где-нибудь в дальнем закутке, до которых обычно покупатель не доходит, и скупала конфискованный товар с чистой совестью, и вновь всё шло по кругу. Сидевшие рядышком бабули со своим не хитрым товаром, буквально липли к везучей Аннушки, она у них была вроде «талисмана». Среди бабушек существовала примета, кто ближе к ней сидел, товар распродавался быстрее, чем у тех, кто находился на дальних подступах от трона. И как только расторопная бабуля продаст свой «товарник», и уйдёт довольная восвояси, так тут же пододвигается к трону другая, так что вокруг Аннушки пространство никогда не пустовало. Через пять минут Вера Ивановна отходила от Аннушки с деньгами, сумма которой превысило её двухмесячную зарплату. Они понимали друг друга с полуслова, чтобы поинтересоваться и пожелать благ. Вера Ивановна посмотрела в сторону цветочной площади, которую перекрывал Центральный павильон в три этажа, можно было, и обойти павильон. Она пару секунд поразмышляла о том, через павильон пройти или обойти здание, чтобы попасть на цветочную площадь. Она решилась пройти через павильон, заодно посмотреть, чем торгуют и какие цены на рынке, хотя прекрасно знала, и чем торгуют и каковы цены, однако цены здесь плавали постоянно.

Поднимаясь по степеням Центрального павильона, от здания веяло прохладой, она начала мысленно повторять как заклинание, одну и ту же фразу: «Ничего не покупаю, смотрю и прохожу мимо». Идя среди прилавков заваленных фруктовыми пирамидами и любуясь спелостью и свежестью фруктов, думала: «Нужны свободные руки, сорок пять роз плюс самую шикарную розу для мамы, и для Елены Степановны белоснежную розу, как она и просила. Интересно для кого ей понадобилась роза? Должно быть для мамы, а может быть для дочери? Надо будет спросить у неё». При виде черешни, вспомнила о муже, и свой наказ ему: «Обязательно купи черешни для детей, пусть они у нас вырастут здоровыми и желательно умными». И на тысячный раз задалась вопросом: «Почему, почему не можем в магазинах иметь такие отборные продукты, наверняка берут продукты с одного склада. Интересно продукты из одной оперы, что и «ванька-встанька»? Но нам выгоден дефицит». И так размышляя, незаметно вышла из сумрачного помещения, яркий свет ослепил на миг её глаза. Вера Ивановна остановилась на верхней лестничной площадке вымощенной мраморной крошкой, и окинула взором цветочную площадь. Да было, чем восхититься и на что посмотреть, первое, что определила для себя, обойти всю площадь, просмотреть тщательно все цветы, чтобы не пожалеть, что не заметила самые-самые, а потом уж взяться за покупку цветов. Не спеша спустилась с лестницы и направилась к рядам, где помещались одни розы.