Просто любовь

Веббер Таммара

Я вздохнула, пожалев, что рассказала подружкам о своем открытии. Мы сидели втроем поверх одеяла, разостланного на полу нашей с Эрин комнаты, пили кофе и трескали печенье. Учебники и тетрадки по астрономии валялись в стороне: за последние полчаса мы в них ни разу не заглянули. Проблема Лукаса/Лэндона занимала нас куда больше, чем всякие там планеты-гиганты и астронавигация.

— Вообще-то, мы планировали, что он будет для тебя сексуальной приманкой, а не ты для него, — строго сказала Эрин.

— Вот именно! — поддакнула Мэгги. — Почему бы тебе не написать ему, что поздно вечером ты освободишься

и сможешь с ним встретиться?

Я закатила глаза:

— Потому что в половине десятого утра у меня экзамен, к которому мы сейчас должны готовиться. И потом, мне кажется, что на некоторое время нам лучше бы расстаться…

Эрин испепелила меня взглядом:

— О боже мой! Да у тебя к нему чувства — этого еще не хватало!

Я повалилась на спину и закрыла лицо руками:

— Уф!

— Кстати, насчет сексуальных приманок: я что-то такое слышала про тебя и Бака. Вот уж точно плохой парень! — заметила Мэгги. — Получается, ты и его внесла в свой список, а нам не сказала!

Я умоляюще посмотрела на Эрин сквозь пальцы.

— Бак — дерьмо. Тебе ли не знать? — саркастически проговорила она.

Мэгги кивнула:

— Это верно. Я встречалась с ним на первом курсе. И насколько я помню, он был так себе: слишком слюнявый. — Она поежилась. — Господи, мне иногда кажется, что такие парни, как он, хотят утопить нас в слюнях. Каждые две секунды приходится сглатывать.

Эрин расхохоталась, впившись пальцами в мое плечо. В ее смехе я заметила неестественность, которой не могла расслышать Мэгги. Я не рассказывала соседке деталей того, что произошло, пока все праздновали Хеллоуин. Да она и не просила. Понимала, что мне даже в общих чертах тяжело об этом говорить. К тому же детали просто были не слишком важны. Важна была суть того, что со мной случилось. И что могло бы случиться.

— Так, значит, у тебя с ним ничего нет? — не отставала Мэгги; я знала, что ей просто любопытно, но меня все равно передернуло, когда она упомянула имя Бака рядом с моим.

— Эрин правильно сказала: он дерьмо. — Мне тоже было интересно, но мое любопытство носило болезненный характер. — А почему ты спрашиваешь? Он что-то про меня говорил?

Мэгги пожала плечами:

— Триша сказала, что парень ее младшей сестры болтанул, что Бак поругался из-за тебя с Кеннеди. Эти двое похожи на больших козлов, которые бодаются из-за козочек. Думаю, Бак до сих пор кипятком писает из-за того, что Кеннеди его обошел: когда они еще только собирались вступать в свой клуб, другие пацаны, которые тоже туда рвались, выбрали Мура своим президентом, хотя у Бака отец — член этого клуба.

Об этом обстоятельстве я почти совсем забыла, хотя с него-то и началась вражда между Кеннеди и Баком. С тех пор они постоянно друг с другом соперничали, несмотря на то что с виду были приятелями, «братьями» по студенческому союзу. Я нахмурилась:

— Но ведь отец Кеннеди тоже член этого общества.

Мэгги слизнула с ладони крошки от печенья:

— Да. Только папаша Бака был в свое время не просто рядовым членом, а президентом. Сынуля должен был пойти по его стопам.

Я села, почувствовав прилив ярости: теперь я точно знала, чем в первую очередь объяснялось поведение Бака. Выходит, он и правда издевался надо мной для того, чтобы взбесить моего бывшего.

— И

это дает ему основание сплетничать про меня, будто я с ним сплю?! — Об остальном я промолчала.

— Что ты, я же его не оправдываю!

Эрин сгребла свои тетради в охапку:

— Ладно, дамы! Как думаете, какие созвездия нам завтра выпадет наносить на карту?

Я взглядом поблагодарила подругу за перемену темы разговора и постаралась как можно дальше прогнать мысли о Баке из своего сознания.

ГЛАВА 14

После моего трехмесячного отсутствия запах родительского дома показался мне забавным. Это было сочетание псины с маминой туалетной водой «Шанель» и еще с чем-то трудновычленимым, что ассоциировалось у меня с родным гнездом и в то же время было мне совершенно чуждо. Мой организм чувствовал, что я уже оторвалась от этого места.

Я втащила контрабас: он был надежно упакован в дорожный футляр на колесиках. Теперь, когда родители и Коко уехали, можно было никуда его не прятать. Я водрузила инструмент у стены в гостиной, как будто это полноправный предмет обстановки. Уезжая, мама поставила свет на таймер, и я решила, что пускай он себе включается и выключается, когда захочет. Буду зажигать только люстру на кухне и лампы в своей спальне — автоматически освещать эти помещения, скорее всего, не планировалось.

В кладовке и в морозилке я нашла кое-что из еды, а холодильник был совершенно пуст. Перед отъездом родители повыбрасывали все скоропортящееся — я ведь не сказала им, что приеду. Мама прислала мне эсэмэску. Сообщила, что они уже садятся в самолет, и добавила: «Желаю вам с Эрин хорошо повеселиться. Увидимся в следующем месяце». Она не стала второй раз спрашивать о моих планах на этот уик-энд и теперь была уверена, что я поехала в гости к соседке по комнате.

Я разогрела себе на обед порцию вегетарианской лазаньи, а потом переложила из морозилки в холодильник пирог с индюшачьим фаршем — мой будущий праздничный ужин. Еще в морозилке я нашла полпачки начищенной и нарезанной картошки, а в кладовке — непочатую бутылку клюквенного коктейля. Все это я тоже поместила в холодильник. Та-дам! Весело праздновать День благодарения одной!

Посмотрев несколько серий старого комедийного шоу, я выключила телевизор и перетащила журнальный столик орехового дерева, стоявший строго в центре комнаты, к плетеному тибетскому коврику. Потом я приспособила подставку для цветка вместо пюпитра (его я не смогла найти) и пробежала прелюдию, которую начала сочинять для курсовой работы.

Сидя с карандашом над нотной тетрадью, я меньше всего ожидала услышать звонок в дверь. Раньше я никогда не боялась оставаться дома одна, но настолько одинокой я оказалась здесь впервые. Я было хотела сделать вид, что меня нет, но вовремя поняла: тот, кто позвонил, наверняка слышал, как я сначала играла, а потом перестала играть. Я положила контрабас набок, подкралась к массивной двери и, приподнявшись на цыпочки, заглянула в глазок. На крыльце, в лучах висящих на веранде фонарей, стоял улыбающийся Кеннеди. Он, конечно, не мог меня видеть, но ему самому много раз приходилось открывать эту дверь, и вид из глазка он изучил немногим хуже моего.