Прощай, Рим!
Шрифт:
— Спасибо, Дуэлия.
Русское слово ей очень понравилось — она звонке на всю комнату засмеялась и повторила:
— Спа-си-бо!..
За разговором не заметили, что на улице зарядил дождь. Грасси наконец глянул в окно и сказал:
— О, мне пора!
Поднялся и Петр. Дуэлия засуетилась, повернула его лицом к стене, где висели часы:
— Джулия! Джулия!
И вправду, до закрытия аптеки оставалось совсем недолго.
А дождь набирал силу. К тому времени, когда Джулия пришла, хлестало как из ведра. Как будет он добираться? Дороги часа на два с лишком. По тропкам в ущелье, наверно, ручьи бегут
Джулия переоделась в сухое, затопила плиту. Весело потрескивает хворост в печи, в крови играет молодое вино, Джулия не сводит с него влюбленных глаз, а на улице — ненастье, мокрядь…
Занятно, однако. Дети одного отца и одной матери, но характерами совсем разные. Одна вечно в движении, все тараторит, смеется, шустрая, как мальчишка. Другая — мечтательница, глаза у нее с туманной поволокой, будто она припоминает что-то давнее, далекое. Смеется Джулия очень редко, а когда улыбнется, вся вдруг светлеет, и так хорошо и покойно становится всем, кто смотрит на нее. Вот и сейчас Джулия села за стол, облокотилась, сложила ладошки и уперла в них подбородок. О чем-то задумалась. А Дуэлии все не сидится, то скатерку поправит, то подойдет к цветам на окне, пощупает, не пересохла ли земля, а если уже никакого дела не найдет, примется навивать на пальчик пушистый локон. Только вот лицом очень друг на друга похожи, не то никому бы в голову не пришло, что это сестры.
Петр поднялся. Рая, конечно, не надо, когда сидишь в тепле, перед ярко разгоревшейся печкой, когда на тебя смотрит с ласковой улыбкой такая красотка, но как ни хорошо в гостях, а пора уходить. Командир говорил, постарайся, мол, сегодня же вернуться.
— Сиди, сиди, — замахала на него Дуэлия. — Сейчас спагетти сварятся.
— Спасибо. Мне надо домой, в грот.
— Доматтина… Завтра утром. — Она показала на себя, на сестренку, дав понять, что завтра утром они пойдут туда вместе, втроем. Потом изобразила, как стирают белье.
Комкая в руках кепку, Петя подошел к окну. «Не худо бы оно переждать, пока ручьи схлынут и чуть тропки обветрятся. Ну, с какой скоростью я смогу сейчас идти? Да и недолго ногу сломать или лекарства загубить. Все равно так на так выйдет…»
Увидев, что Петя снова положил кепку, Джулия только и смогла, что прошептать: «Пьетро!..»
Сели ужинать. Спагетти запивали небольшими глотками молодого вина. Поначалу Петр извелся, не зная, с какого боку подступиться к этой нарезанной длиннющими жгутами лапше. Дуэлия и Джулия, пересмеиваясь, показали ему, как брать спагетти на вилку, как накручивать, чтобы не осталось ни одного хвостика, и отправлять в рот. После ужина Дуэлия закуталась в плащ, схватила ведро и умчалась куда-то.
Бродила она долго. Когда она вернулась, как раз пробило двенадцать. На цыпочках прошла в другую половину, постелила себе на диване. А Петр лежал в горьких раздумьях на ее кровати.
Он впервые в жизни изменил Вике. Затуманило голову выпитое вино, а Джулия так пылко обвила его шею голыми руками, так обожгла ему щеку горячим дыханием своим…
Вон она лежит, разметав черные волосы на белой подушке. Дождь уже перестал, в окно падает свет луны. Спит, как дитя… Не будь дома Вики, он бы сегодня же, безо всякого колебания предложил ей стать его женой… А так получилось, что ты, Петр, поступил бесчестно и бессовестно. Оставалось только молить и ту
Из-за холмов показался краешек солнца, когда секрет заметил троих людей, направляющихся к ущелью с ведрами в руках. Кто-то оказался позорче и разглядел, что идет Ишутин и с ним две девушки. Партизаны встретили Петю шутками и беззлобной насмешкой. Никита даже в сторону отвел его и привязался:
— Петька, вот этот портсигар отдам, познакомь хоть с одной.
— Они, дружище, пришли сюда не за женихами, а чтобы нам помочь. Если же кто им приглянется, они сами сумеют познакомиться.
— А ты похвали им меня. Скажи, что сибиряк.
— Брось, Никита, они с одного взгляда разберутся, кто чего стоит.
Весь тот воскресный день у руин древней мельницы сразу в трех ведрах кипела вода. Постирали все, до последней тряпки. А когда стемнело и девушки ушли домой, партизаны развели костер в одной укромной, не просматривающейся ни с какой стороны пещере внизу, у ручья, и устроили баню, настоящую, русскую: едва плеснешь воды на докрасна раскаленные камни — раздается страшное шипение и грот наполняется паром.
Какое же это было удовольствие! Неделя беспробудного сна не освежила бы так, не залечила бы сбитые ноги, не взбодрила бы натруженное, усталое тело, не ублажила бы душу, как сумела это сделать «русская баня» у развалин мельницы двухтысячелетней, пожалуй, давности…
Шестого ноября под вечер у кромки ущелья показался Марио. Большущие глаза его блестели ярче обычного. Как только партизаны, бывшие в дозоре, признали парня и поманили к себе, он, вытащив из кармана нарисованную от руки карту, с жаром принялся рассказывать о положении на Восточном фронте, но понять его никто здесь не смог. Слишком уж быстро тараторит и вдобавок так перевирает русские названия, что, даже когда он указывает тот или иной пункт на карте, долго приходится ломать голову, пока разберешь, о каком городе идет речь.
— Ты, братец, лучше вниз пойди, — предложил наконец Коряков, дружески похлопав его по спине, — может, Сережа тебя поймет.
— Си, си, — согласился Марио и разыгравшимся козленком — прыг, скок — побежал вниз по крутой тропе.
На закате солнца Марио, Леонид, Антон и Сережа двинулись в путь. Цыганенок говорил, говорил и уморился. Теперь он идет и тихонько напевает баркаролу. Голос у него ломающийся: уже не детский, но еще и не мужской. Не окреп, не установился. А поет он хорошо. В переливах мелодии чудесного «гимна» венецианских гондольеров слышатся и говор морской волны, и мерный плеск весел… Недаром Орландо как-то сказал Сереже: «Каждый второй итальянец мечтает стать певцом, каждый певец мечтает о славе Карузо». Однако оказалось, что мечты Марио куда скромнее.
— После войны в Неаполь уеду, к рыбакам, — говорит Марио. — Люблю, как шумит море…
— А мы тебя с собой в Москву увезем, — говорит Сережа и, обняв Марио, спрашивает: — Учиться хочешь?
— Моска? О, Моска!.. — с жаром подхватывает Марио и тут же опускает голову. — Ничего не выйдет. Семья большая. Не дело это — взвалить все заботы на отца. Мама больная, если день поработает, неделю лежит… Правда, когда прогоним фашистов, и у нас, наверно, жизнь станет лучше. — Он обращается к Леониду: — Не так ли, товарищ командир? Может, революцию сделают, а?