Прощай, Рим!
Шрифт:
Вася порывисто пожал руку Капо Пополо. Давно ему не приходилось разговаривать с собеседником, который понимает и любит искусство.
— Мне бы хороший учебник итальянского языка достать. Я тут с синьором Грасси составил маленький словарь и грамматику. Чтоб объясниться кое-как, этого достаточно, но попробовал было книжку почитать — ничего не понял. И Грасси не может перевести на русский.
— Давно бы надо сказать, я бы вам русско-итальянский словарь раздобыл. В голову не пришло, что вы в этих капаннах и пещерах находите время и силы для серьезного занятия языком.
—
Леонид с нежностью и удивлением посмотрел на Васю. Не хуже Логунова говорит по-итальянски, молодец, однако! Не зря, видно, капитан Хомерики так любил этого парня с Арбата и старался по мере возможности облегчить ему суровую солдатскую службу. А вот он не догадался, что Васю надо бы поберечь. Война-то не вечно будет продолжаться…
К ним подошел Петя Ишутин с гитарой в руках.
— Товарищи, народ соскучился по вас. Кстати, мы там новую песню придумали.
— Кто это — мы?
— Да мы, всей компанией. Джулия, Дуэлия, Таращенко, я…
— Что же, пойдем послушаем.
— А знаете, как назвала Дуэлия эту песню? «Монтеротондо — паэзе белло».
Увидев командира и Капо Пополо, все радостно зашумели, потеснились, освобождая для них место поудобнее. Петр ласково тронул струны гитары, а Джулия запела. Она пела негромко, но голос ее чистый, высокий словно бы преобразил мрачную каменную пещеру. Да и песня была весенняя, родная…
Оказалось, что Ишутин еще раньше, когда стирали белье, спел девушкам «Москву майскую». Мелодия им очень понравилась, они ее сразу же запомнили, а Дуэлия придумала слова. Так и пели — русские по-своему, итальянцы — по-своему:
Монтеротондо — паэзе белло… Утро красит нежным светом…11
Двое велосипедистов свернули с дороги к ущелью. Дозорные от поста к посту просигналили о появлении незнакомых людей. Леонид в ответ махнул кепкой, давая знать, что сигнал принят.
«Не иначе как Россо Руссо», — подумал он и, взяв с собой Таращенку, бегом отправился навстречу. Спешит Леонид, а тропинка, словно змеиный причудливый след, поворачивает то вправо, то влево, то, будто играя в прятки, круто ныряет вниз, вьется, петляет в зарослях. Скажешь, какой-то шутник швырнул сюда цветастую ленту серпантина… А напрямик не попрешь, склоны в колючих зарослях.
На что уж вынослив Таращенко, и тот язык на плечо:
— Уф-ф! Вроде выбрались…
Антон вытащил из кармана расческу, быстренько наладил пробор. Одернулся и даже штанину отряхнул.
«Монтеротондо — прекрасный городок…»
300
— Чего прихорашиваешься-то? Пойдем!
— Полминуты лишнего не утянут, а первое впечатление надолго врезается в память. — Антон сунул расческу Леониду.
А вот и велосипедисты. У обоих на багажниках огромные мешки.
— Здравствуйте, земляки, — заговорил по-русски человек с коротенькими ухоженными усами. — Россо Руссо. А по-русски говоря, Алексей Червонный. По батюшке Николаевич. Это мой друг и помощник Зайцев. —
— Колесников Леонид.
— Антон Таращенко.
Россо Руссо с улыбкой посмотрел на партизан — молодые, рослые, один крепче другого.
— Что бойцы кулачные! С такими молодцами только стенка на стенку ходить, — сказал он, потрогав тугие бицепсы Леонида и Антона. — Сережа немного обрисовал было мне командиров отряда «Свобода», однако действительность превзошла все мои ожидания. — Он повернулся к спутнику: — Давай, Кузьма Лукич, мешки снимем, а велосипеды спрячем в кустах, вниз-то, пожалуй, не стоит с ними тащиться.
— А что у вас там? Вопрос с продовольствием мы решили лучше некуда.
— Одежонку кое-какую прихватили.
— Вот за это спасибо, товарищ… Надеюсь, вы не против, если мы будем называть вас товарищем? — улыбнулся Леонид.
— Дворецкими у сиамского консула не герцоги, наверно, служат.
— А все же?
— Только товарищем и называйте. Я за свою жизнь всякого наслышался: господин, пан, мсье, синьор… Но нет слова проще и приятнее, чем «товарищ».
Гости завели свои велосипеды под склон в кусты, а Леонид и Таращенко подхватили мешки с одеждой.
— Пошли, товарищи.
— Пошли…
Внизу их поджидал Капо Пополо, который с Сережей и Марио поднялся к пещере со стороны ручья, успев с утра побывать в усадьбе Фонци.
Увидев Сережу, Россо Руссо лихо подмигнул и засвистел «Камаринского». Оба они, ко всеобщему недоумению, весело расхохотались…
Хотя он уже более двадцати лет дышал чужестранным воздухом, пил воду чужих рек, но все в нем: старинный московский выговор, повадки, жест, каким он доставал сигареты (портсигар он носил по-русски — в кармане брюк), манера затягиваться, предлагать собеседнику спички, его смех — все говорило о том, что он с головы до пят русский человек. Куда только его ни забрасывала судьба, а каждой каплей крови, каждым биением сердца он остался русским… Сполна понял это Колесников за часы, проведенные вместе с Россо Руссо, понял и полюбил его, словно родного, словно старшего брата.
Русский с головы до пят… А ведь ненастные годы — проливни, и град, и хлесткий ветер, а распутья, кручи, пропасти вовсю потрудились, принуждая его забыть о корнях своих.
…К началу нового, девятьсот двадцатого года генерал Деникин твердо знал, что жить ему на русской земле осталось считанные дни. Первая Конная нанесла под Ростовом смертельный удар частям Добровольческого корпуса. Все, что можно было вывезти, погружалось с суматошной поспешностью в Новороссийском порту на корабли, отбывающие в чужие страны. Генерал решил отправить на тех кораблях «желторотых птенцов» — кадетов из Владикавказского училища, надеясь со временем выпестовать из них верноподданное пополнение для поредевших рядов белогвардейского офицерства, пополнение, способное в грядущих боях с Советской властью, как все еще мерещилось Деникину, одержать кровавую победу и покарать «взбунтовавшуюся чернь». С ними попал на чужбину и четырнадцатилетний Алеша Флейшин.