Прощай, Рим!
Шрифт:
Фонци улыбнулся:
— «Лакрими Кристи».
— Иди, Антон, пошли сюда Сережу, пусть и он Москву послушает. А сам останься на его месте — у ворот.
С приходом Логунова разговор пошел более свободно. Фонци рассказал о своих горестях. Проклинал Гитлера, по вине которого погиб его любимый брат и теперь вот он остался один как перст. Помещик осушил платком навернувшиеся слезы.
Момент был самый подходящий.
— Сережа, — сказал Леонид, — растолкуй ему, какие у нас затруднения, не согласится ли он помочь с продовольствием.
Помещик
— Да, да. Хлеб, сыр, мясо?..
— Курева, соли, спичек, мыла… — дополнил список Сережа.
— А сколько вас человек?
Леонид на мгновение задумался, правду ли ему сказать или?..
— Около сотни.
— О, целая армия!..
Леонид не понял, то ли хозяин усадьбы восхищен, то ли его ужаснула перспектива кормить такую ораву.
— Чего он, Сережа? Не согласен, что ли?
И Сережа был удивлен, услышав чуть ли не вдвое увеличенную цифру. Но он и бровью не повел — командиру, дескать, виднее.
— Нет, ничего такого не говорит.
Леонид приложил руку к сердцу и поблагодарил.
Синьор Фонци кликнул Софи, приказал принести новую бутылку вина. После двух-трех бокалов он совсем подобрел, еще раз поздравил гостей с великой победой на Восточном фронте. Потом обратился к Сереже:
— По эту сторону ущелья пасутся мои стада. Каждый день будете брать по барану. Пастухов я предупрежу.
Леонид крепко пожал ему руку.
— Спасибо. Надеемся, что немцы ничего не узнают о нашем разговоре, — сказал он, пытливо посмотрев в глаза Фонци.
— Нет, нет, — ответил синьор Фонци. — И пастухи, и люди в усадьбе — народ надежный. Гитлер — скорпион, все фашисты варвары. — Он опять вспомнил о своем погибшем брате.
Леонид еще раз протянул ему руку:
— Значит, друзья?
— Да, да! — Фонци с восхищением посмотрел на могучего русского гостя. — Богатырь!..
Кто из них когда-нибудь думал, что двадцать шестую годовщину Октября они встретят в гроте около Рима и что праздник получится таким торжественным, принесет столько радости!.. При слове Киев брызнули слезы из глаз даже у тех удальцов, которые не плакали ни разу со времен далеких младенческих лет.
— Киев! Киев!.. Это же… это же… — Украинец Остапченко так и не нашел, как выразить свои чувства, бросился обнимать и целовать друзей. Потом налил полную кружку «фраскати». — Товарищи! За родной наш Киев — ура!
Чтобы отпраздновать годовщину Октября вместе с советскими людьми, в ущелье к партизанам пришли Капо Пополо, Москателли, Джулия с Дуэлией, Марио и еще несколько итальянцев из города и усадьбы. Попозже подоспел и Грасси. Шепнул Леониду, что удалось передать Россо Руссо записку с указанием, где их найти.
На бойцах свежевыстиранные, еще пахнущие мылом и ветром рубахи, на каменном столе вино и разная снедь, в сердце ликование — победа не за горами, и они тоже солдаты в этой великой битве…
Москателли,
— Знаете, — говорит он, — кто командует тамошним отрядом? Ей-ей, никогда не догадаетесь! Поп! Да, да, дон Паоло Марчеллини. Сам в черной сутане, в одной руке священное писание, а как услышит слово «фашист», ругается почище нас, грешных. В тот день, когда скинули Муссолини, он произнес на площади Святого Петра речь, в которой открыто призывал выступить против немцев. Папа, узнав об этом, объявил его сумасшедшим. Как бы не так! Отец Паоло умница и отважный, как лев.
— А вам, синьор Москателли, случалось видеть папу? — полюбопытствовал Сережа Логунов.
— Как-то один раз на площади Святого Петра слышал, как он с балкона зачитал обращение к верующим.
— Когда? Расскажите, пожалуйста.
— Нашел, о чем сегодня толковать!.. Товарищи, синьоры, синьориты, наполняйте чаши вином, сейчас подадим на стол праздничный шашык!
Оказалось, что приготовить «шашлык по-итальянски» дело не очень-то хлопотливое. Освежевали внизу у ручья овечку, которую пригнал Марио, отрубили два задних окорока, посолили, поперчили и сунули в горячую золу. Сверху прикрыли обуглившимся хворостом.
Посмотрел Никита, как кухарничает Москателли, захохотал:
— У нас так, в золе, картошку пекут!..
Немного спустя в нос ударил соблазнительный запах жаркого из свежей, сочной баранины, и вот минут через тридцать — сорок Москателли с торжественным видом предложил участникам праздничного пиршества наполнить бокалы и с помощью пастухов вытащил из-под груды тлеющих углей два аппетитных, лоснящихся темно-золотистым жирком окорока.
— Ну как, вкусно? — спросил он, дружески похлопывая по плечу Никиту.
Тот зубами впился в поджаристую, хрустящую корочку и блаженно облизнулся, добравшись до душистого, нежного мяса. Скосил цыганский глаз на Москателли и, продолжая жевать, хмыкнул:
— Язык проглотишь!
— А ты говоришь: картошка! — поддел его Шалва Дидиашвили.
— Не хулите, братцы, родную картошку, — сказал Ильгужа. — Бывало, испечешь на костре…
— Брось, Ильгужа, таким блюдом и в раю, наверно, не потчуют. Браво, товарищ Москателли!
— Правильно, правильно! Едал, бывало, грузинские шашлыки, но по сравнению с этим не то!
— Может, и едал, да на сытое брюхо! — вступился Шалва за кавказскую кухню. — И грузинский шашлык хорош по-своему, и итальянский имеет свои достоинства.
— Нет, не говори, кацо! Попаду домой — мясо только так буду готовить.
Вкусно, но маловато. А все же полакомились. Запили ароматным, вяжущим во рту вином. Коряков вышел из-за стола:
— Хорошо с вами, но пора на дозор, ребят сменить надо. Пошли, Никита.