Прощай, цирк
Шрифт:
— Я тоже «бывал» в Пархэ. Перед дворцом Кёнбоккун есть музей, внутри него находится павильон, который называли Пархэ, в нем есть реконструкция одной гробницы, на стенах которой были настенные рисунки.
— Вы говорите о гробнице принцессы Чжонхё?
— Я не знаю, чья она, но, в любом случае, помню, что это была гробница. На ее стенах были грубо нанесены рисунки, внутри находились гробы; гробница не была уж слишком примечательной. Это была всего лишь модель, сделанная из пластика. Вероятно, все объекты в музеях, сделаны из него; в музее также стояли восковые фигуры людей, одетые
— А там была каменная стела? — спросил он, явно заинтересовавшись моим рассказом.
— Точно не помню, но, кажется, была. В гробницах же обычно строили стелы, а что?
— Да, каменная стела, — задумчиво повторил он. — Говорят, что на этой стеле можно найти решающие доказательства — надписи, сообщающие о том, что Пархэ не являлась частью Китая, а была самостоятельным государством. Однако вид фигур с настенных рисунков говорит о другом. Как ни посмотри, они не похожи на людей из Когурё[44]; одежда и прически выдают в них представителей династии Тан[45]. Я до сих пор не могу с уверенностью что-либо утверждать. Если говорить о Пархэ… — он вдруг замолчал на середине фразы и обратил взгляд к горизонту.
Я тоже посмотрел на видневшееся вдали море. Именно в этот момент плот, качавшийся на волнах, столкнулся с волнорезом и перевернулся. Плот вернули в исходное положение, и люди по одному стали взбираться на него или на волнорезы.
— Давайте с утра тоже построим плот? — в шутку предложил я, пытаясь разрядить обстановку. — Вы поплывете на нем на родину, а я сбегу от налогов. Неплохая мысль, а? Вы согласны?
Вместо ответа он громко рассмеялся. На моей памяти это случилось впервые. Его смех напоминал шум волн.
После того как мы расстались, я еще долго бродил по ночным улицам Сокчхо. В пустом пассажирском терминале я слонялся, внимательно изучая краску, отслаивавшуюся от корпуса «Дон Чхун Хо». С каждом шагом ногу, рассеченную рогами оленьего чучела, простреливало болью. И всякий раз в моих ушах раздавался рев тигра, услышанный тогда на корабле.
Когда я наконец дошел до каюты, время было уже за полночь. Только я открыл дверь, как на меня тут же напустился рассерженный Санвон:
— Где ты был? Я весь центр Сокчхо избегал, тебя разыскивая! Где ты так долго шлялся, черт тебя подери? Почему отключил телефон?
— Зачем мне телефон? Главное — чтобы было куда вернуться, — безразлично парировал я и, сняв одежду, повесил ее на крючок на стене.
— Тебе звонил твой старший брат. Я ничего не понял из того, что он сказал, но, кажется, случилось что-то ужасное. Перезвони ему скорей.
У меня возникло нехорошее предчувствие. За те несколько месяцев, что прошли с тех пор, как я покинул дом, брат ни разу не звонил мне. Я взял у Санвона телефон и нажал на кнопку вызова. Руки страшно дрожали.
Брат плакал. Из того потока звуков, что доносился из трубки, я не мог вычленить ни единого слова, как ни старался. Только приведя брата в чувство громким окриком, я с трудом разобрал, о чем он говорил. «Нету! Исчезла!» — твердил он, как заезженная пластинка.
— Что нету? Что исчезло? — кричал я, ничего не понимая.
— Твоей хёнсу
Девушка исчезла. Я почему-то сразу понял, что на этот раз все серьезно. Она не просто пропала на короткое время, как в прошлый раз в музее, а ушла навсегда. «Неужели она правда не вернется?» — пронеслась мысль. Я отключил телефон. После этого, второпях одевшись, я бросился к автовокзалу, но оказалось, что последний автобус уже ушел.
Я устроился рядом с бездомными, которые зашли сюда, спасаясь от холода, и стал ждать первый автобус. Время тянулось бесконечно.
Уже сев в автобус, я продолжал разговаривать с братом по телефону. Я боялся, что, если повешу трубку, он лишится остатков рассудка. Брат то плакал, то кричал, то что-то лепетал, с трудом связывая слова. Он все время, словно безумный, повторял: «Она исчезла. Когда я встал, ее не было, нигде не было».
Когда я приехал, брат сидел под лагерстремией, босой, без пальто и, обнимая колени, неподвижно смотрел вдаль. Даже когда я подошел к нему, он не шевельнулся. Я принялся трясти его за плечо. Но он только глядел перед собой пустыми глазами, словно кукла, лишенная души. Я заставил его подняться, и мы вместе вошли в дом.
Здесь царил такой кавардак, точно по комнатам прошелся ураган. Платяной шкаф, ящики, сумки были открыты, а выпавшая оттуда одежда, фотографии, листы бумаги в беспорядке валялись на полу. Отодвинув в сторону ближайший ворох вещей, я усадил брата на пол. Он забился в угол и замер, прижав колени к груди. Я открыл сумку, которую привезла с собой девушка. Расстегнув боковой карман, я обнаружил, что внутри лежат ее регистрационная карточка иностранца, паспорт и кошелек.
Мне стало ясно, что она действительно покинула наш дом. «Но почему? — думал я, глядя на трясущегося в углу брата. — Почему она ушла? Почему сбежала, не захватив даже паспорт, без гроша в кармане?»
8
Вперед меня заставлял идти ветер. Он нежно ласкал мою худую грудь и руки, изуродованные рубцами. Постепенно набирая силу, он становился резким и толкал меня в спину. И я испытывала благодарность, даже когда полы моего пальто разлетались в стороны, а кожу кусал холод. Если бы не ветер, я бы не знала, куда шагать, откуда взять силы, чтобы перебирать ногами. Ветер был плеткой, хлеставшей душу, он нес мое омертвелое тело. Мне оставалось только упрямо двигаться дальше, как привыкшая к ударам кнута лошадь или вол.
Я шла по дороге, вдоль которой ровной линией выстроились уличные фонари. Изредка по улице, будто выпущенные из лука стрелы, проносились машины. Всякий раз, когда мимо меня пролетала очередная, я с трудом сохраняла равновесие, задетая мощными воздушными потоками. Пальто, надетое в спешке, совершенно не грело, холодный воздух морозного утра забирался под тонкую ткань. Я не чувствовала ни ног, ни щек, они словно онемели. Единственным напоминанием о тепле на этой дороге был мутный свет уличных фонарей. В бескрайнем ночном небе даже звезды не горели. Мечтая заполучить хотя бы эти крохи тепла, я, выбиваясь из сил, шла к желтым огням.