Прощай, Бобров
Шрифт:
– Да, мама. Сева приедет, – как заклинание повторила вслед за ней Мария.
– Конечно, приедет. Он, вероятно, сейчас сам расстроился из-за этой непогоды, – как могла, успокаивала дочь Александра Николаевна.
– А позвонить? – вдруг спросила Мария.– Он же мог позвонить.
– Вы же разговаривали вчера, вечером,…а сейчас, откуда? Нельзя же быть такой эгоистичной, в конце – концов. Мы тут соседям не можем дозвониться. А твой Бобров сейчас, наверное, в общежитии. Подождём до утра, а потом позвонишь ему сама, вернее, попробуешь дозвониться.
– Он приедет, мама, вот увидишь,– перебила её Мария. – Он сейчас в дороге, я это чувствую, он просто никак не может добраться, но уже скоро. Он скоро приедет.
– Хорошо, хорошо, – снисходительно, не желая спорить
– Может быть, подождём ещё немного? – осторожно спросила Мария.
– Маша, дорогая моя, я тебя прекрасно понимаю,– очень тактично и терпеливо продолжила Александра Николаевна, – и все твои друзья, и родственники, которые собрались там, внизу у камина. Мы все тебя прекрасно понимаем. Мы все очень любим Севу, но все уже собрались, а его нет! Но все понимают, что он в Москве и не смог приехать из-за этой чёртовой погоды. Просто вам надо было приехать вместе. Гости уже все собрались, они ждут и это становится просто неудобным, прости меня, Машенька.
– Да, мама, конечно, – рассеянно ответила Мария.
– Ты меня не слушаешь? – недовольно спросила Александра Николаевна.
– Да, мама, – всё также рассеянно, глядя куда-то в чёрное окно, повторила Мария, – то есть, нет, мама. Я тебя слушаю и думаю, что ты абсолютно права.
Тряхнув плечами, словно скинув с себя оцепенение и оторвав, наконец, взгляд от окна, она глубоко вздохнула и сказала обрадованной матери:
– Конечно, идём к гостям, в конце – концов, действительно это становится неудобным.
Снег шёл, не переставая, уже третьи сутки.
– Удивляюсь я тебе, Бобров и завидую! – Разумовский, развалившись на койке в общежитии, нравоучительным тоном читал нотации своему другу.– Ну, что тебе не хватает? Девчонки тебя обожают, преподаватели тебя уважают, хвостов у тебя нет. Слушай, ты, что серьёзно собрался в свою деревню? Посмотри в окно, Бобров, ничего не видно. И это в городе, представляю, что творится в твоём колхозе. Бобров, ты не доберёшься, а меня до конца моей жизни будут упрекать за то, что я тебя отпустил. Э, эй…да ты меня даже не слушаешь, Сева. Как ты собираешься ехать? На чём? Возьмёшь напрокат лыжи, но и на них ты не дойдёшь! А в снежной пустыне тебя могут сожрать волки, Джек Лондон отдыхает!
– Перестань верещать, Разумовский. У тебя деньги есть?
– Всё, что есть у меня, там в кармане пиджака, пошарь. Бери всё!!! – он широко развёл руками. – Только вряд ли они тебе помогут.
– Не каркай, Игорь! – Сева вытащил из кармана друга всю имеющуюся наличность и быстро пересчитал её. Это не заняло много времени.– Да, не густо. – Он тяжело вздохнул, но спохватившись, благодарно кивнул головой Разумовскому. – Спасибо.
– Подожди, дурак. Вот,– Игорь полез в задний карман брюк и захрустел солидной бумажкой, – чёрт с тобой, бери и НЗ.
– А ты как? Продержишься?
– Да брось ты, в самом деле, не в лесу живём. В общаге с голоду ещё никто не умирал. Но никак не могу понять, прости, конечно. Мы же совсем недавно заработали кучу денег, пахали почти месяц по ночам. Куда ты дел деньги, Бобров?! В картах ты не замечен, по кабакам не светишься, к девочкам равнодушен…а?
– Ну, Разумовский, всё тебе интересно, всё ты должен знать. Ладно, смотри.
Сева вытащил из-за пазухи небольшой свёрток и аккуратно положил на стол. Разумовский соскочил с постели и нетерпеливым движением взял свёрток в руки. Раскрыв его и увидев пузатый бархатный футляр, присвистнул
– Э-э-э,…Бобров, да никак бранзулетка! Открыть можно?
– Чего спрашиваешь, ты уже почти открыл, – довольно ответил Сева.
– И то, правда, – Разумовский открыл футляр и свистнул ещё раз, – да ты, Бобров, самый настоящий Монтекристо. Так ты жениться едешь, а друга не берёшь…
– Нет, это просто подарок на день рождения.
– Ага, знаем мы эти подарки, от них потом дети получаются.
– Заткнись,– дружелюбно отозвался Сева, – лучше помоги собраться.
– Слушай, Бобров, я тебя ещё сильнее зауважал. Ты подожди собираться. Одно
– Стой, стой, Игорь, – Сева остановил свои сборы и сел на стул прямо в самом центре комнаты, – я хочу, чтобы ты знал – с Натальей у меня ничего нет! Понял?
– Всё. Понял. Ты только не нервничай. Я просто спросил. Что я – дурак, что ли?! Понимаю, что ничего нет, и ничего и не было. Если, конечно, не считать, что она ночевала здесь, у нас, несколько раз, и ты несколько раз оставался у неё в их роскошном доме. Ах, да, вы, конечно, готовились к сессии, я понимаю. Очнись, дружок! Ничего не было! Это ты так считаешь. Конечно, я в твоих делах не советчик, но мы с тобой почти три года живём вместе, мы как братья, разве не так? Что ты нашёл в своей Маше? Ну, хорошо, ты её любишь, женишься, переедешь в свой городок, нарожает она тебе детей, станешь ты главным бухгалтером ОРСа, УПСа или ещё чего-нибудь в этом роде…лет через двадцать своей неутомимой деятельности выберут тебя председателем товарищеского суда, будешь приговаривать пьяных грузчиков к общественному порицанию. Потом тебя изберут депутатом сельсовета, это же мечта всей жизни – стать депутатом сельсовета! Ты идёшь на рассвете по пыльной дороге, в руках у тебя папка с результатами социалистического соревнования, навстречу пастух гонит коров и все с тобой здороваются, здравствуйте, Всеволод Константинович. Ты вежливо киваешь в ответ, а как же, ведь на тебе огромная ответственность – ты распределяешь муку и сахар, масло и мясо. Потом тебе дадут орден какой-нибудь степени, путёвку в санаторий – профилакторий. Одно не пойму, стоило из-за этого в Москву приезжать, мог бы там какой-нибудь техникум окончить. В деревне карьеру мог бы сделать, язык, зачем учил?! Помолчи,– он заметил движение Боброва и сделал ему знак рукой, – дай развить мысль, я ведь не враг тебе. Ты учишься лучше всех, шпаришь на французском, мне бы это…
– Ты ничего не понимаешь, Игорь, – Бобров всё-таки перебил его,– Мария для меня это как жизнь, как совесть.
– Знаем, слышали и читали про это…на каждом заборе про ум, честь и совесть эпохи. Ты выслушай меня до конца, дурак. Потом ведь никто тебе таких умных слов не скажет. Про свою Марию ты всё знаешь, а теперь послушай про Наталью. Год или два после учёбы и она в министерстве, а потом заграница. И не какая-нибудь Болгария или Польша, а настоящая заграница! Капиталистическая! Франция, Бельгия, Германия! А может быть, даже Америка! И ещё года два и ты – секретарь торгпредства! Ты это чувствуешь? Ты это понимаешь? Прокофьева делает на тебя ставку, может быть даже она тебя, дурака, любит. Почему? Ты – чист, у тебя идеальная биография, у тебя внешность и главное – её всесильный папаша будет рад такому зятю. Она ведь тоже карьеристка, но сделать карьеру холостякам за границей невозможно. Понятно? А ты подходишь этой семейке по всем статьям. Пользуйся! Мне её подруга рассказывала, что её папаша терпеть не может всю эту богему, всех этих стиляг, хиппи, джазменов, которые её постоянно окружают. Она ведь лакомый кусочек! А ты, Бобров, именно тот человек, кто ему придётся по душе. И она это знает, поэтому и держит тебя на коротком поводке, на всякий случай. Она ведь тщеславная, карьерой больна, ей хочется славы и признания! Деньги у них есть, а теперь ей нужна слава, а потом власть, как следствие этой славы. Она и без тебя этого добьётся, но с тобой этого можно добиться быстрее и легче. Понял?
– Ты словно закладываешь программу.
– Очнись, Бобров. Жизнь она и есть программа. Ты, конечно, поступай как знаешь, но я уверен, что Прокофьева не оставит тебя в покое. Она ведь цепкая баба и жадная. А, вообще-то я тебе, Бобров, завидую. Красивый ты, бабы любят таких. Добренький, положительный. Впереди у тебя счастья – вагон и маленькая тележка. Смотри, дружков не забывай, с Натальей как – никак я тебя познакомил. Так что, за тобой должок.
Сева выслушал Игоря терпеливо, молча и внимательно. Он перестал собирать свою спортивную сумку, забрал со стола бархатный футляр и засунул его на место.