Пророчество Двух Лун
Шрифт:
— Мы же не знали.
Элизахар понятия не имел, что имеется в виду, но ему пришлось довольствоваться этим.
Он еще раз оглядел собравшихся и наконец принял решение.
— Ваша деревня освобождается от податей на пять лет, — сказал он.
Они никак не отреагировали. Продолжали глазеть на него, переминаться с ноги на ногу и помалкивать.
«Почему они не бунтовали, когда их обирали до нитки, уводили у них сестер и дочерей? — думал Элизахар. — Я видел деревни, где люди восставали из-за двухголовой ящерицы,
Наконец вперед протолкался низкорослый человечек, похожий на мятый кусок пакли: такие вырастают из тех, кто недоедает с детства. Определить его возраст не представлялось возможным. Вероятно, этот человечишка ни в грош не ставил собственную жизнь, потому что он встал прямо перед мордой Элизахарова коня, подбоченился и громко вопросил:
— А ты и правда законный сын Ларренса?
— Я показывал печать.
— Ты показал кулак, — возразил человечек. — А я хочу видеть печать.
Элизахар протянул к нему руку с перстнем. Человечек бесстрашно схватил его за руку, оттянул средний палец и впился глазами в перстень. Остальные ждали — но не напряженно, а как-то вяло.
Наконец человечек крикнул:
— Вроде та самая! Да и на лицо он похож.
И снова повернулся к Элизахару.
— Ты его ловко раскусил, нашего управляющего. Он ведь так и говорил: «Вы — мой приз». Его слова! Волк, а не человек. Его бы самого повесить надо.
— Волки не вешают волков, — сказал Элизахар.
Человечек пожал плечами.
— А ты из таких?
— Да, — сказал Элизахар. — Я из таких.
Пленник шевельнулся, и Элизахар сильнее притянул его к себе, чтобы не дергался.
— А это кто? Овца? — прищурился человечек.
— Ответь мне на один вопрос, — заговорил Элизахар, чуть наклоняясь к нему с седла. — Почему ты меня не боишься? Неужели твои односельчане за тебя вступятся, если я вздумаю зарубить тебя за дерзость?
— Нет, они не вступятся, — охотно согласился человечек. — А ничего я не боюсь потому, что меня один раз вешали, но я сорвался — видишь, шрам на горле и шея вся скособочена? — Он оттянул ворот грязной рубахи и показал отвратительный шрам. — Со мной теперь до самой смерти ничего не случится.
— А, — сказал Элизахар.
Маленький человечек лихо подмигнул ему и крикнул:
— Точно, новый герцог! Без обмана!
Люди зашевелились, начали переговариваться.
Элизахар смотрел на них, ощущая, как в душе поднимается тоска. Ему не хотелось здесь оставаться. Ему совершенно не хотелось иметь с ними дело. Но он даже освободить их не мог, чтобы убирались из его владений подобру-поздорову, потому что эта жалкая деревня была частью майората и не подлежала разделу или отчуждению.
— А это у тебя кто? — спросил
— Он хотел убить меня и мою жену, — сказал Элизахар.
Эмилий поднял голову к Элизахару.
— Ты что, отдашь меня этим крестьянам? — прошептал он.
Элизахар не ответил. Вместо этого он опять обратился к кособокому человечку:
— Повесь его для меня.
Человечек чуть замялся. Потом сказал:
— Так ведь женщина здесь… Молодая. Твоя жена, говоришь? А ежели она в тягости? Ты можешь и не знать, а она вдруг в тягости? Ей на такое глядеть…
— Моя жена слепа и не увидит, — сказал Элизахар. — Делай.
Госпожа Танет перебирала драгоценности. Она разложила в своей спальне браслеты, диадемы, кольца, ожерелья, пояса, пряжки. Везде блестели камни, переливались жемчужины, тускло и призывно светилось массивное золото. Немыслимым казалось расстаться со всем этим. Столько лет она мечтала завладеть сокровищницей Ларренса — и вот, когда вожделенное сбылось, является этот Элизахар и отбирает у нее все.
Нет, все ему забрать не удастся. Он ведь не имеет списка. Не существует такого списка. Ларренс никогда не заботился о подобных делах. Он просто привозил все эти прекрасные вещи и складывал их в сундук. Под замок. Для кого он их копил?
Однажды она осмелилась спросить мужа:
— Зачем вам украшения, если вы не носите их сами и не надеваете на свою жену? Неужели для любовниц?
Сперва он не понял:
— Для каких любовниц?
Потом рассердился:
— Моим любовницам не нужны украшения — я предпочитаю видеть их голыми, а они отдаются мне без всякой платы, просто из любви!
И в конце концов снизошел до ответа:
— Золото накапливает в себе могущество. Я верю в это. Чем больше золота хранится в замке Ларра, тем крепче владыки этого замка. Золото собирает в себе силу, преобразует ее в физическую мощь. Я верю в золото, Танет, в драгоценности. В городах люди считают, что деньги должны «работать», превращаться в товары, двигаться по миру, переходить из рук в руки. Но это чушь! Деньги должны быть монетами, лежащими на дне сундука. Я не какой-нибудь презренный горожанин, я воин, я знаю, в чем тайна золота.
Он помолчал и отвернулся, не желая продолжать тему, и Танет поняла: ее муж не на шутку рассержен тем, что она, женщина, заставила его заговорить о столь сокровенном.
Отчасти она и сама верила в волшебную силу золота. И вот теперь, когда эта сила попала к ней в руки, — все отдать Элизахару?
Хотя бы часть Ларренсова наследства она заберет с собой. Драгоценности занимают мало места. Она сможет возить их в маленьком ларце, пока наконец не обретет нового дома — в Вейенто, в столице или где-нибудь еще.