Пролежни
Шрифт:
словно сломанное древо
на полуденной жаре.
Перечеркнутые грёзы
своей собственной рукой
овладели ей так, поздно,
и нахлынули рекой.
В зеркалах кружились принцы
из скалистых королевств,
их волнующие лица
затмевали черный крест.
А над ней цвела и пела
Ночь в серебряном костре,
Не успела, не успела
рассказать мечту заре!
* * *
В
ветер стал мне ладонь ласкать,
Если ночью сюда уйду,
то не надо меня искать.
Пусть остынет во тьме рассвет,
не узнав, как ожил прибой,
как размыл мой последний след
ледяною от слез водой.
Здесь я встречу последний день,
что забыл о добре и зле,
и цветет по ночам сирень
на последней моей земле.
Сон полночный так чист и свеж,
не будите меня… Зачем…
пусть чужая листва надежд
отдохнет на моем плече.
К красоте
Все уплывает навсегда,
твой образ тает как вода,
но возвращается опять,
чтобы любить и забывать.
Я – белый раб, я – черный шут,
у входа в ад вершу твой суд.
а ты все бродишь босиком,
и презираешь мой закон.
Прошедший день как старый гроб
выносит вечер из ворот.
Я провожаю вместе с ним
соблазн твоих уснувших нимф.
Я – маленький упрямый бог,
твержу на память твой урок
чтобы молчать, и глядя вниз,
исполнить новый твой каприз.
А ты уходишь, не таясь,
разрушив непростую связь
между водою и песком,
и где-то бродишь босиком…
* * *
Торопила меня луна
на собранье бродяг лесных,
и был пьяный как от вина
в поцелуях шальной весны.
Если пить, так давайте всласть
трав веселых отвар варить!
Чтобы с белой груди украсть
для себя золотую нить.
Чтоб страданье познать и грех,
и тот час же забыть о них,
пригубив сатанинский смех
из ладоней богинь хмельных.
Время за полночь – это ль ночь!
Уж не помню, в каком шатре
мне молилась лесная дочь
лишь о том, чтоб не быть заре.
И наутро иной азарт
губ горячих в любви вине,
и пророчит колода карт
что обратно идти не мне.
Да и вспомнить ли ту тропу,
что вела в колдовскую власть,
я
вновь родиться и вновь пропасть.
И вода моя как роса,
одеяло – ковер лесной.
И все чудятся голоса,
что любил я здесь той весной…
* * *
Слышишь меня? – я рядом,
только дышать не смею
там, где над мокрым садом
дождь говорит с сиренью.
Там, где в траве продрогшей
греются ветви вишни,
и непосильной ношей
тучи лежат на крыше.
Чувствуешь? Это слезы -
радость нередко плачет,
словно роняет звезды
месяц чужой удаче.
Помнишь, как месяц этот
был молодым и сильным?
И танцевало лето
вальс на перроне пыльном.
А на рассвете песней
нас будоражил ветер,
и уплывали вместе
в пенной морской карете.
И перед сном-закатом
страстно молились чуду…
Слышишь, с тобой я рядом
буду теперь повсюду!
* * *
Мой друг печальный дьявол
искал напрасно мысли,
которые ронял он
в загубленные жизни.
Лукавый мой приятель
искал небес прощенье,
и силу, что растратил,
забыв предназначенье.
И души, что сроднились
с грехом в смертельных спорах,
в химеры превратились
в покинутых соборах.
А он рыдал как ветер,
кружащий в преисподней,
на золотой комете
искал сады Господни.
Среди мгновений быстрых
по моему собрату
огнем страстей нечистых
зажгу свою лампаду.
* * *
Мне до берега большого не доплыть,-
не затем сюда пришел я, чтоб любить,
не затем шел по следам речной фольги
чтобы снова удалиться от реки.
Белоснежная долина зимних роз
рассмеется как-то тихо, не всерьез
над словами, что отдали трепет зря
недостойным пилигримам ноября.
Снегом выбелены печи, стол пустой.
Что ж стучишься, человече, на постой?
Или холодно на улице в жару
что пришел ты веселиться на пиру?
На пиру, где нет ни мертвых ни живых,
на пиру, где все мелодии немых,
где не будет для веселия конца,
и не видно средь злодеев молодца.
Стань мне сыном – я воскресну на глазах,