Проклятая
Шрифт:
Меня поднимают и бросают на капот машины.
Ну что ж, если я сука, то я и буду рычать, как собака. И я рычу, я кусаюсь, я удираю.
Вырываюсь, отбиваюсь, защищаюсь, дерусь изо всех сил… Но мой рот опять полон. Я не хочу этого глотать, но моя голова прижата к капоту машины, а ноги раздвинуты. Так что я просто не могу пошевелиться – и глотаю. Глотаю их гадость и свою ярость.
Стены свинарника плачут кровавыми слезами.
– Молодец, Аннарелла, умница. Хорошая шлюха, – нашептывают мне они.
Но я не хочу ничего чувствовать.
Кто-то
– Какая хорошая шлюшка… Смотри, как хорошо она, моя штуковина, в нее входит.
– Да нет, пока не слишком: она у нее еще узенькая и маленькая. Эй, Аннарела, а тебе нравится? И давай улыбайся. Когда занимаются любовью, никто не грустит.
И вот меня опять насилуют. Теперь на мне лежит Микеле Яннелло. Он ласкает мне лицо и что-то мне шепчет одними губами, касаясь ими моих губ, моих глаз, моего уха. И меня пробирает дрожь. Он говорит тихо-тихо:
– Надо улыбаться, Анна, потому что заниматься любовью – это же так здорово, это всем нравится.
А вот других его слов я уже не слышала.
Наконец я открыла глаза. Нет, Микеле меня не мучает, он делает это нежно. И говорит тихо.
Я уже не помню, сколько мы там пробыли, в этом свинарнике. Перед уходом они окатили меня водой из насоса, чтобы от меня не пахло пивом.
– Зачем вы со мной так? – Я смотрю им в глаза.
Но мне никто не отвечает.
Потом мы сели в машину. Мне опять велели лечь, скрючившись, между сиденьями и набросали на меня свои куртки. А вот теперь темнота меня даже радует. И я не возмущаюсь.
У меня болит рот. И вот я дома.
На следующее утро мама забеспокоилась и спросила, почему у меня под каждым глазом такие синяки, черные-пречерные, почти во всю щеку.
А еще она увидела у меня на руке синяк, но я ей сказала, что это я ударилась о стену, когда каталась на велосипеде. И больше она меня уже ни о чем не спрашивала.
Я сказала ей, что у меня болит живот и что у меня температура, но я все равно пойду в школу, потому что скоро экзамены. Я жду не дождусь, когда начнутся экзамены, потому что, когда я их сдам, учеба закончится и мне уже можно будет не выходить из дома.
Первый раз это было за городом, в домике.
А вот сейчас – в свинарнике.
Теперь я уже не включаю радио: проходит день за днем, а оно у меня все молчит. Я пытаюсь припомнить какую-нибудь песню с красивой мелодией: мне теперь так нужна нежная музыка. Но моя голова пуста. Я заморозила в ней все, даже и новые воспоминания, новые образы – образы стен, плакавших кровавыми слезами.
И я одеваюсь, чтобы идти в школу.
Я уже почти закончила свою вышивку. Теперь она лежит в ногах моей постели. С изнанки еще висят все необрезанные нитки, но вот зато на лицевой стороне все в порядке. Персиковое дерево у меня получилось отлично. А вот как мне вышивать девушку, которая под ним сидит, – этого я еще не придумала.
К
– Ну, видишь ее, шлюха? Видишь?
Анна замерла и молчит. И не шевелится.
– Попробуй только скажи! Тогда мы сожжем тебя заживо!
Бензиновая вонь обжигает ей горло, и у Анны перехватывает дыхание. Она смотрит на канистру, не дышит и ничего не отвечает. Но и не убегает. Остается стоять, молчаливо протестуя и уже не дыша.
Ей всего пятнадцать лет.
Мои волосы
Любой из нас, когда он чего-то очень боится или когда чувствует себя беззащитным, в опасности, на шаг от края бездны, подает сигнал. И этого сигнала не слышно и не видно. Потому что это чистая энергетика. Это просьба о помощи, которую улавливают только некоторые.
Когда ты счастлив, когда кого-то ласкаешь или целуешь, когда ты сердит, взволнован или печален, твое тело говорит. Но вот когда тебе страшно – тогда совсем другое дело: тогда твое тело лишь подает сигналы. А мой страх, кроме них, не воспринимал никто. Кучинотта и братья Яннелло меня по-прежнему осаждали.
Они выслеживали меня на улице, звонили мне на мобильный. Они воспринимали мой сигнал и на него отвечали. Потому что они знали, что чем больше я боюсь – тем сильнее они сами.
А вот все остальные, наоборот, ни о чем не догадывались. Всем остальным казалось, что моя жизнь идет нормально.
На прошлой неделе я сдала экзамены за третий класс: в понедельник – письменные, в пятницу – устные. И хотя я сейчас и жду, когда вывесят списки, но уже знаю, что меня переведут в следующий класс.
А потом, что потом? Вот я уже закончила школу. Ну и что мне делать дальше? Не знаю. Продолжать учебу я не хочу: не очень-то мне нравится учиться. Я всегда была сообразительной, но вот учиться – это не для меня.
Да, но тогда что – для меня?
Я даже не знаю. Ах, ну да: я уже девушка на выданье. Я умею готовить, наводить порядок, вышивать. Это да, это я умею делать. И вот это делать мне нравится.
Но вот когда я теперь думаю о мужчинах, мне сразу же представляются они. И тогда мне хочется только одного – остаться одной, сидеть, включив радио, у себя в комнате, ничего не делать и дожидаться ночи.
Это правда: я совсем не сплю, и мне ничего не снится. Но вот днем мне приходится смотреть людям в лицо. Моей маме, моему папе, моим родственникам. А вот зато ночью я могу ни о чем не думать и ни на кого не смотреть. Ночью я должна только дышать. Ночью мне не нужно делать никакого выбора, и я должна делать только одно – ждать. А когда ночь проходит, я опять должна делать только одно – снова ждать, когда опять придет ночь, следующая ночь.