Профессор
Шрифт:
На самом деле я не хотела доносить на своих сокурсников.
И уж тем более — на профессора Стратфорда.
С другой стороны, я отчаянно боялась потерять стипендию. И я не могла просто стоять в стороне, если кто-то действительно мог пострадать.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этой невыносимой дилеммы во время долгой, тряской поездки на автобусе обратно в Порт-Лаваку. Знакомый пейзаж за окном — унылые поля, покосившиеся заборы, рекламные щиты с выцветшими красками — действовал
Дома меня ждал очередной марафон уборки. Ярость и отчаяние, выливавшиеся в бешеное скобление, мытьё и вытирание пыли, на какое-то время снимали напряжение с мышц, пока я не становилась похожей на тряпичную куклу. В отличие от прошлого раза, когда я уехала в тот же день, на этот раз я позволила себе принять долгий, почти обжигающий душ после того, как закончила. Вода смывала с кожи не только грязь и запах чистящих средств, но и часть того острого стыда, что всегда накатывал здесь.
Моя старая комната выглядела почти так же, как в день моего отъезда. Пыль лежала ровным слоем на фанерном столе, где всё ещё стояли несколько потрёпанных наград с научной выставки и конкурса по правописанию. Я смотрела на них, и было такое ощущение, будто я стою не в своей комнате, а в музее чужого детства. В застывшем воспоминании.
На этот раз мне не нужно было спешить на бал-маскарад. Я твёрдо намерилась провести немного времени с мамой во время этого визита, как бы трудно это ни было.
Я приготовила попкорн в микроволновке. Пакет шипел и подпрыгивал, пока устройство вращало его по кругу. Когда я высыпала содержимое в миску, большая часть кусочков оказалась подгоревшей, а остальные так и не раскрылись. Я вздохнула и щедро посыпала их солью. Всё равно будет съедобно. Потом я забралась к ним в постель и устроилась между отцом и матерью.
Когда мы втроём лежали в одной кровати, возникало сильное чувство клаустрофобии, особенно теперь, когда я выросла. Расти напрягся, с трудом вытянул свои старые, страдающие артритом лапы и запрыгнул на кровать, свернувшись калачиком у моих ног.
Когда я была маленькой, мы постоянно так делали — смотрели телевизор все вместе. Это чувство... безопасности, подсказывал мне разум. Я помнила, что чувствовала себя в безопасности. Теперь, став старше, я понимала, что это была иллюзия. Просто знакомость. Вот что это такое. Какая-то часть меня, оставшаяся той маленькой девочкой, всё ещё жаждала этого.
Мне не очень нравилось ни смотреть телевизор вообще, ни это конкретное шоу о свиданиях, которое, похоже, целиком строилось на астрологии. Участников сводили в пары на основе их натальных карт, а потом зрители наблюдали, что из этого выйдет. Обычно ничего мирного.
Но мне нравилось сидеть между ними, чувствовать — пусть и внешнее — что меня принимают. Что я вписываюсь. Хотя бы на поверхности.
— Когда ты уже найдешь какого-нибудь хорошего парня и остепенишься? — спросила мама, не отрывая взгляда от экрана. — В твоей школе наверняка полно симпатичных, перспективных парней.
Я покраснела, не желая думать о каких-то абстрактных «симпатичных парнях». Особенно когда мой
Она перевела взгляд на отца, сидевшего по другую сторону от меня. — С парнем мне было бы спокойнее. Было бы кому позвонить, позаботиться о тебе, когда ты так далеко от дома.
Отец неодобрительно качнул головой. — Я бы предпочёл, чтобы она встречалась с кем-то из местных. Здесь полно крепких, работящих парней. Тех, кто не боится запачкать руки. А не с этими чувствительными поэтами или ещё кем-нибудь в этом роде.
— Смотрите! — отчаянно попыталась сменить тему я, указывая на экран. — Кажется, Скорпион возвращается к Деве. Опять драма.
Это сработало. У них нашлось что сказать о Скорпионах и их коварстве.
Мы уже доели попкорн, когда в дверь раздался громкий, настойчивый стук.
Я подпрыгнула на месте, и несколько жирных зёрен рассыпались по покрывалу.
Я только что всё убрала, а тут снова беспорядок. — Кто это? — прошептала я.
Отец начал глухо ругаться, его слова звучали грубо и резко, как всегда, когда он злился.
Я съёжилась. Он становился опасным в таком состоянии.
Моя мать тут же начала всхлипывать.
— Чёрт, — прошипел отец. — Они сказали, что дадут мне ещё время. Мне нужно больше времени.
Страх скрутил мой желудок в тугой, болезненный узел.
— Это твой букмекер? — тихо спросила я. Мама как-то обмолвилась о его новых «увлечениях». — Мама говорила, что ты снова начал ставить.
Он дал мне пощёчину, и тыльная сторона его грубой ладони обожгла мою щёку. — Не смей так со мной разговаривать, девочка. Ты не представляешь, каково это — тянуть на себе эту семью. И тебе плевать, потому что ты свалила отсюда.
К моим щекам приливал жар — от боли и от обиды. Снова стук. Теперь громче и настойчивее, словно кто-то пытался выбить дверь. И у них наверняка получилось бы. Потому что всё в этом доме было сделано из спичек и клея.
Мой отец стоял посреди комнаты, дрожа от беспомощной ярости.
Я не думала, что он откроет. А это означало, что кто бы там ни был, в конце концов вломится сюда. Тогда они доберутся до моей матери, которая была беспомощна в постели. Они подвергали её опасности.
Она рыдала теперь уже навзрыд, её глаза покраснели и опухли.
Я ненавидела это место. Ненавидела его всеми фибрами души.
Но это не мешало мне делать то, что я делала всегда: решать проблемы. Разруливать их, когда это было возможно. Я пересекла крохотную гостиную и сама распахнула дверь, оказавшись лицом к лицу с… ну, не с папиным букмекером.