Профессор
Шрифт:
Гнилостный, тёплый, сладковато-кислый воздух бьёт мне в лицо, заставляя задохнуться и отшатнуться.
Я завязываю старый платок на лицо, как бандиты в вестернах, — и начинаю операцию по ликвидации. Всё жидкое, всё протекшее — выливаю в раковину. Всё остальное — овощи, превратившиеся в слизь, мясо с зелёной плесенью, забытые остатки — сгребаю в чёрные мусорные мешки. Гора пакетов быстро вырастает у входной двери, как памятник нашему запустению.
Потом гостиная — я собираю разбросанные обёртки, грязную одежду, отношу в стирку. Хотя бы стиральная машина и сушилка пока ещё работают — маленькое чудо.
Когда
Блохи — их здесь целые полчища — застревают в щетине насадки. Я вижу, как они падают в прозрачный контейнер для пыли — крошечные, тёмные точки, которые продолжают подпрыгивать, пытаясь сбежать. Я выношу пылесос на улицу, прежде чем открыть его и вытряхнуть всё содержимое — пыль, грязь и этих прыгающих паразитов — в один из мусорных пакетов, чтобы они не выбрались обратно в дом.
Им — жуткая, нелепая смерть.
Мне становится немного стыдно — но недостаточно, чтобы остановиться. Это война на выживание, и они — враги.
У меня с собой есть порошок от насекомых, купленный на свои деньги, — я щедро опрыскаю ковёр перед уходом.
Не то чтобы это сильно помогло при такой популяции. Это как пытаться остановить прилив доской.
У других детей в детстве были велосипеды, куклы Барби, поездки в парки развлечений.
Я тратила своё время на то, чтобы снимать блох с одежды, с простыней, с кожи. На коже, особенно вокруг лодыжек, всегда были красные, зудящие шишки от укусов. Они добирались туда, даже когда я ходила в носках и джинсах.
Больше всех, конечно, достаётся бедному Расти. Он едва может нормально двигаться — постоянно садится и яростно чешется, кусая свою шерсть. Поэтому, закончив с домом, я мою его специальным шампунем от блох, который тоже купила заранее.
Тщательно тру его шерсть, раздвигаю пальцами — вытаскиваю крошечных чёрных насекомых, которые тут же пытаются спрятаться. Это отвратительно, унизительно — но уже ничего нового. Это часть пейзажа моей жизни здесь.
Между едким запахом жареной курицы и картошки фри, доносящимся из спальни, где родители ужинают перед телевизором, и моими собственными, грязными задачами, желудок угрожающе сводит и подкатывает тошнота. Хорошо, что я заранее решила не завтракать, не есть ничего перед этой поездкой.
Теперь, когда худшее позади, становится немного легче.
Легче — потому что у меня есть общага, куда я могу вернуться после всего этого. Чистое, хоть и бедное, но моё место. Легче — потому что теперь я могу купить свои собственные, нормальные чистящие средства. Раньше у нас их почти не было — старая, высохшая, как камень, губка и холодная вода мало что могут сделать против многолетних наслоений грязи и жира. Мои родители, похоже, не сильно переживают по этому поводу. Они просят меня убраться — да, но даже когда меня нет, сами почти никогда не берутся за это.
И я всё ещё слышу в памяти низкий, насмешливый голос профессора Стратфорда из той ночи в отеле: Значит, я должен заключить, что ты — Золушка.
Думаю, я предпочла бы быть покрытой золой, как героиня сказки, а не блохами и этой липкой грязью — но мне, как и ей, не давали выбирать.
Когда всё остальное убрано, перехожу в главную спальню. Мама сидит в постели
Телефон в кармане моих грязных джинсов тихо, но настойчиво вибрирует.
Это Дейзи. Где тебя, чёрт возьми, носит? Уже темнеет!
Задержалась дольше, чем думала, — пишу в ответ, содрогаясь при воспоминании о содержимом того холодильника. Запах, кажется, навсегда въелся в слизистую носа. Идея того маскарадного бала, того таинственного, элегантного мира, теперь кажется такой невероятно далёкой, такой недосягаемой по сравнению с тем, насколько грязной, вонючей и уставшей я себя чувствую сейчас. Заслуживаю ли я вообще туда пойти? Имею ли право?
Она присылает эмодзи с закатыванием глаз. Тащи свою прекрасную задницу обратно в цивилизацию. Мы едем!
Я кусаю губу до боли. Я не больше принадлежу какому-то шикарному, секретному маскараду, чем тому роскошному отелю «Крессида». Вот где моё настоящее место. Вот кто я на самом деле. Можешь пойти без меня, — отправляю я и тут же чувствую укол сожаления.
Засовываю телефон обратно в карман, несмотря на серию возмущённых эмодзи с какашками, бомбами и угрожающими смайликами. Телефон продолжает вибрировать — но я игнорирую его, продолжая уборку.
— Кто это тебе пишет? — спрашивает мама, приподнимаясь на локте.
— Соседка по комнате, — отвечаю я, пряча телефон подальше.
— Как её зовут? Долорес? Дороти? — пытается угадать папа.
— Дейзи.
— Как цветок? — Папа фыркает, как будто это смешнее всего на свете. — Кто, интересно, называет ребёнка в честь цветка? Это же не имя, а кличка какая-то.
Я не указываю ему, что моё собственное имя, Энн, наверное, самое скучное, самое распространённое и ничем не примечательное в истории мира. Он умеет жаловаться и оскорблять людей — даже заочно — с такой весёлой, добродушной миной, что люди часто не замечают подвоха с первого раза. По крайней мере, при первой встрече.
Но после жизни в Порт-Лавака большинство местных просто научились его игнорировать. Потому что несмотря на эту весёлую, шутливую маску, под ней скрывается вспыльчивый, непредсказуемый темперамент.
И больше всех на свете я знаю, как его не провоцировать, как не выводить из себя.
Когда дом наконец блестит — или, по крайней мере, перестаёт выглядеть как после нашествия варваров, насколько это в моих силах, — я тащу тяжёлые, зловонные мусорные мешки один за другим по длинной гравийной дорожке к обочине. Я вспотевшая, перегретая, покрытая грязью и чувствую себя абсолютно опустошённой. Прохладный вечерний ветерок, однако, кажется мне невероятно бодрящим, почти потрясающим. Я позволяю себе упасть на спину прямо на гравий, не обращая внимания на острые камешки. Закрываю глаза от яркого, слепящего закатного солнца — надеюсь, его жар выжжет из меня все микробы, всю въевшуюся грязь, все эти тяжёлые, уродливые воспоминания.