Профессор
Шрифт:
— Было бы легче, знаешь… — начинает она, и я чувствую, как подступает новая волна ледяного ужаса. — Было бы легче, если бы ты не училась в этой своей шикарной школе, а работала полный день, как раньше, в закусочной. Тогда у нас было бы немного больше денег. Хотя бы на самое необходимое.
— Я не могу, — шепчу я онемевшими, не слушающимися губами. — Я не могу бросить университет.
Не могу — потому что это даже не жизнь, это медленная смерть. Это сдача всех своих мечтаний, всех надежд на выход из этого болота. Это согласие навсегда
Профессор Стратфорд может быть запретным, недосягаемым, опасным, но у меня есть Тэнглвудский университет. Есть моя общага Хэтэуэй, как бы убога она ни была. Есть Дейзи, есть друзья, есть занятия, которые зажигают мой ум. И есть, возможно, это приглашение — Шекспировское общество, маскарад. Если я успею закончить здесь и вернуться на последний автобус обратно в город.
Знакомый рёв старого двигателя грузовика раздаётся снаружи, приближаясь.
Через мгновение дверь с силой распахивается — и входит отец, неся большой, промасленный бумажный пакет.
— Мои две самые любимые девочки на свете! — объявляет он громко, с фальшивой бодростью. За ним, шаркая лапами, вваливается наш старый, большой коричнево-белый пёс Расти — его шерсть в пятнах и колтунах. Расти щурится от удовольствия, увидев меня, и сразу подходит, тычась мордой в мою ладонь, требуя поглаживаний.
— Привет, — бормочу я, не в силах поднять глаза и встретиться с отцом взглядом. Он сразу увидит мою злость, моё разочарование, моё отвращение. Вместо этого я сосредотачиваюсь на старом псе — хорошенько тру ему за ушами, пока он не начинает от удовольствия подставлять мне бок, а потом и зад, чтобы почесали.
— И что это у нас за кислые лица? — спрашивает папа, ставя пакет на единственный свободный угол стола. — Я принёс ужин! Праздник!
Мама предупреждающе, почти незаметно сжимает мне руку. Она не хочет, чтобы я сейчас затевала скандал о деньгах, о долгах, об игре. Даже если из-за этого заберут наш единственный грузовик. Даже если это лишит её возможности ездить к врачу. Она предпочитает игнорировать проблему, пока она не разрастётся до катастрофических размеров.
Я с огромным усилием заставляю мышцы лица растянуться в подобие улыбки.
— Просто рассказывала маме о новых парах. Устала немного.
— Уже заскучала до смерти в этой своей школе? — смеётся он, но смех звучит резко, неискренне. — Не понимаю, как ты это выдерживаешь, честно. Зачем эти книги, эти лекции, когда есть телевизор с безлимитным стримингом всех шоу на свете?
Я стискиваю зубы до боли — этот монолог я слышу уже в сотый, в тысячный раз.
В детстве они постоянно ругали меня за то, что я необщительная, замкнутая, «странная». Потому что я предпочитала читать книгу в своей комнате, а не сидеть с ними в гостиной и смотреть бесконечные, бессмысленные часы телевизора. Он всегда включён в нашем доме — даже когда никто не смотрит, даже когда все спят, даже когда дома никого нет. Синий, мерцающий
— Мне правда нравится мой новый курс сравнительного анализа литературы, — говорю я, немного защищаясь, пытаясь найти хоть какую-то точку соприкосновения.
Только после того, как слова вылетают, я понимаю, какой опасный путь открыла. Конечно, я не собираюсь рассказывать им о той ночи в отеле. Или о том, что мужчина, с которым я провела её, оказался моим преподавателем. И уж точно не о том, что он отец моего бывшего парня.
Я никогда не рассказываю им о своих настоящих денежных проблемах.
Они не знали, что я отчаянно мучилась, пытаясь найти деньги на учебник по экономике. И уж тем более не знают, что я переспала с мужчиной — со своим профессором — чтобы его купить. Они думают, что моя стипендия покрывает всё, или вообще не задумываются, как это работает. И у меня никогда не было причин говорить иначе. Это только заставит их нервничать, чувствовать себя виноватыми, и в итоге всё равно выльется в жалобы на то, что я учусь в университете, вместо того чтобы работать и приносить деньги домой.
Они не видят в моём образовании смысла, будущего. Для них это прихоть, странная блажь.
— Сравнительный анализ, — повторяет папа, произнося эти слова с преувеличенной задумчивостью, как будто пробует на вкус что-то экзотическое и несъедобное. — Хм. Звучит… сложно.
— Ричард, — говорит мама высоким, чуть напряжённым голосом. — Мы будем поддерживать мечты нашей девочки, даже если это иногда тяжело для нас. Она умная, она добьётся успеха.
— Ты абсолютно права, Дебра, — сразу соглашается он, и на его лице появляется выражение раскаяния — но такое театральное, преувеличенное, что кажется почти пародией. Как будто он играет роль на сцене, а не живёт свою жизнь.
Я ненавижу, что дома, в этой обстановке, я снова становлюсь такой — маленькой, беззащитной, постоянно извиняющейся за своё существование Энни. Но ничего не могу с этим поделать. Способная, решительная, амбициозная Энн Хилл, второкурсница Тэнглвуда, имя которой в списке декана, — исчезает, как мираж. На её месте — маленькая, беспомощная девочка, запертая в грязном, душном доме, где вечно что-то сломанно, где могут отключить отопление или воду за неуплату, и ты ничего не можешь с этим сделать.
— Мы изучаем Шекспира, — предлагаю я тихо, пытаясь найти хоть какую-то безопасную, понятную им тему. Я ненавижу себя за эту необходимость упрощать, но ничего не могу поделать. — Преподаватель заставляет нас читать роли вслух перед классом — почти как будто мы ставим спектакль. Это… это похоже на телешоу, только живее.
Отец издаёт громкий, раскатистый хохот, будто я сказала нечто невероятно смешное.
— Без спецэффектов? Без взрывов и погонь?
Я заставляю себя засмеяться вместе с ним и мамой, и этот звук режет мне уши.