Профессор. Я (не) готова...
Шрифт:
Я слушаю, и мир вокруг медленно рассыпается на куски. Папины рассказы о тяжёлом начале, о рисках, о том, как «приходилось идти на жёсткие решения»… Всё это обретает новый, чудовищный смысл.
— И ты… ты пришёл за местью, — шепчу я.
— Я пришёл за справедливостью, — поправляет он, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь, который я видела в день нашего первого занятия. — Чтобы очистить имя моего отца. Чтобы все узнали, кто на самом деле виноват в тех смертях. «Груз 734» — это архив. Оригиналы.
Я медленно вытаскиваю из кармана смятую распечатку. Разворачиваю
— «П.Ф. Копии. Оригиналы — в сейфе 3А», — читаю я вслух. — Это… это в кабинете отца в офисе.
Марк замирает. Его взгляд прилипает к бумаге, потом медленно поднимается на меня.
— Откуда? — его голос становится опасным, тихим.
— Он сам дал мне доступ. К внутренней сети. Где всё красиво оформлено. Я нашла это случайно. — Я делаю паузу, глотая комок в горле. — Он проверял меня, Марк. Или играл со мной. Или… он знал обо всём с самого начала.
Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я вижу то же самое смятение, что и в моих. И страх. Страх, что мы оба были пешками в игре, правила которой знал только один человек — Александр Ярославцев.
— Что мы будем делать? — спрашиваю я, и мой голос звучит как голос ребёнка, который заблудился.
Он не отвечает. Просто смотрит на меня. Долго. Пристально. Потом медленно поднимает руку и касается моей щеки. Его пальцы холодные, но прикосновение обжигает.
— Я не знаю, — честно говорит он. — Я ничего не знаю, кроме одного. Ты — единственное, что было настоящим во всей этой лжи. И я…
Он не договаривает. Но ему и не нужно. Всё написано в его глазах. Боль. Жалость. Желание. И что-то ещё, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Увези меня отсюда, — говорю я, не думая, повинуясь какому-то глубинному, животному инстинкту. — Куда угодно. Только не оставляй одну.
Он медленно кивает. Его рука скользит с моей щеки на затылок, он притягивает меня к себе, и наши лбы соприкасаются. Мы сидим так, дышим одним воздухом, и в этом нет страсти, есть только отчаянная потребность в близости, в спасении от леденящего ужаса реальности.
— Поедем, — шепчет он мне в губы. И в этом слове — и обещание, и прощание.
глава 24
(Марк)
Мы едем по ночному городу, и я не знаю, куда. Просто веду машину, руки сами помнят дорогу. Она сидит рядом, прижавшись лбом к стеклу, и молчит. Её молчание громче любых слов. В нём — шок, боль, и та самая взрослая решимость, которая заставляет меня гордиться ею и ненавидеть себя одновременно.
Я сворачиваю на знакомую улицу, к своему дому. Не к тому показному особняку, а к той самой квартире, которую снял, когда только приехал сюда. Безликой, временной, как и я сам. Ничего личного. До неё.
Мы поднимаемся на лифте, и тишина давит на уши. Я открываю дверь, впускаю её внутрь, включаю свет. Она останавливается на пороге, оглядываясь. Пространство выдает меня с головой: минимализм, стерильность, ни одной фотографии, ни одной безделушки. Жилище призрака.
— Здесь… пусто, — говорит она
— Я никогда нигде не остаюсь надолго, — отвечаю я, и это тоже признание. — После того пожара… не к чему было привязываться.
Она подходит к окну, смотрит на огни города. Её силуэт такой хрупкий на фоне огромного, безразличного мира.
— И ты всё это время… жил с этим? — она не оборачивается.
— Да.
— И ненавидел моего отца.
— Да.
— А теперь? — она поворачивается ко мне, и её лицо бледное, но спокойное. — Теперь ты ненавидишь меня?
Вопрос бьёт прямо в солнечное сплетение. Я иду к ней, не в силах больше держать дистанцию.
— Нет, — говорю я, останавливаясь так близко, что чувствую её дыхание. — Нет, Алиса. Я ненавидел идею тебя. Дочь Ярославцева. Красивую, избалованную, глупую куклу. Но ты… ты сломала все мои представления с первой же минуты. Ты упрямая, умная, ты борешься. Ты не кукла. Ты живая. И я… я не смог удержаться.
Я вижу, как по её щекам катятся слёзы. Беззвучные. Она не пытается их смахнуть.
— Завтра ты всё разрушишь, — шепчет она. — Ты отправишь этот контейнер, и имя моего отца будет опозорено. Его посадят. Всё, что он строил…
— Всё, что он строил, стоит на костях, — резко прерываю я её, и моя собственная боль прорывается наружу. — На костях моего отца, который был честным работягой. На костях моей матери, которая шила на его фабрике с шестнадцати лет. На костях Сары, которая была совсем ребёнком, Алиса! Ребёнком! Она хотела посмотреть, где работает мама… — голос срывается, в горле ком, отворачиваюсь, сжимая кулаки.
Я чувствую её руку на своей спине. Лёгкое, робкое прикосновение.
— Прости, — слышу я её шёпот. — Я не знала. Он никогда… он никогда об этом не говорил.
— Он и не мог говорить, — говорю я, оборачиваясь к ней. Её лицо в слезах, искажено страданием. За меня, за неё, за всё это чудовищное переплетение судеб. — Потому что он был частью этого. И теперь у меня есть шанс всё исправить. Очистить имя моей семьи. Дать им покой.
— А что даст покой тебе? — она смотрит на меня сквозь слёзы, и в её взгляде — не обвинение, а жалость. Та самая, от которой становится невыносимо больно. — После того как ты отомстишь… что останется у тебя? Только пустота. Как здесь.
Она обводит рукой комнату. И она права. Абсолютно права. Месть была топливом, которое горело во мне все эти годы. А когда оно прогорит, что будет греть мою душу?
— У меня будет правда, — говорю я, но это звучит слабо, как оправдание.
— А я? — её вопрос висит в воздухе. — Я буду частью этой правды? Дочка преступника, которую использовали для мести?
Я не могу этого вынести. Я беру её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя.
— Я не использовал тебя. Не так, как думаешь. Да, вначале… это был план. Близость к дочери — близость к отцу. Но потом всё перевернулось. Ты перевернула всё. Эти чувства… они настоящие. Они — единственное настоящее, что у меня есть. И они же — моя слабость. Моё предательство.