Профессор. Я (не) готова...
Шрифт:
Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Глупость. Опасная, непростительная глупость. Завтра всё кончится. Завтра я либо стану мстителем, который добился своего, либо провалюсь, и меня сотрут в порошок те, кто стоит за Ярославцевым. Сегодняшний вечер — это лишний риск. Слабость.
Но я не могу не увидеть её. Хотя бы ещё раз. Потому что послезавтра меня, Марка Вольнова, не станет. Останется только Ибрагим с пустотой внутри и пеплом на языке.
Телефон вибрирует на столе. Я вздрагиваю.
Одно
«Хорошо».
И всё. Ни вопросов, ни сомнений. Просто — «хорошо». От этого становится ещё страшнее.
Весь день проходит в тумане. Я ставлю последние визы на документах, провожу планёрку, киваю Ивану Иванычу, который смотрит на меня с плохо скрываемой злобой. Я функционирую на автомате, а сам считаю часы. Семнадцать… восемнадцать… девятнадцать…
В девятнадцать тридцать я выхожу из офиса. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу, глядя на руль, на котором до сих пор будто остались следы её пальцев. Потом резко выдыхаю, врубаю зажигание и выезжаю в поток.
Парк встречает меня холодным, сырым воздухом и тишиной. Я иду по знакомой дорожке, и с каждым шагом напряжение внутри нарастает. Что я скажу ей? Как смогу смотреть в глаза, зная, что завтра предам её отца? Что использую её? Нет, я уже использовал. И влюбился. Запутался окончательно.
Я вижу скамейку. И её.
Она сидит, закутавшись в тёмное пальто, руки спрятаны в карманы. Голова опущена, свет фонаря выхватывает из темноты только её профиль и прядь светлых волос, выбившуюся из-под капюшона. Она кажется такой маленькой и хрупкой, что у меня сжимается сердце.
Я останавливаюсь в двух шагах. Она поднимает голову. И в её глазах я не вижу ни злости, ни страха. Только усталую, бездонную серьёзность. Ту самую, что была в машине тогда, после того как я остановился.
— Я здесь, — говорит она тихо. — Говори.
________________________________________________
(Алиса)
«Хорошо».
Я отправляю это слово и сразу чувствую, как подкашиваются ноги. Прислоняюсь к косяку двери в свою комнату и закрываю глаза. На нашей скамейке. Он помнит.
Весь день я провела в лихорадочном ожидании. После вчерашнего разговора с отцом, после планшета, после этой злополучной пометки «П.Ф. Копии» — мир перевернулся. Отец — не жертва. Он игрок. Марк — не просто аферист. У него есть причина. Большая, старая, смертельная причина. И я застряла где-то между ними, разрываясь на части.
Я распечатала схему погрузки с той самой пометкой. Бумага сейчас лежит у меня во внутреннем кармане пальто, жжёт кожу через тонкую ткань блузки. Я не знаю, зачем я её взяла. Может, как доказательство. Может, как последний аргумент в споре, которого я боюсь.
Мама сегодня не спускала с
В восемнадцать тридцать я говорю, что иду к Карине готовиться к семинару. Мама молча кивает, но в её взгляде читается: «Ври, ври дальше». Мне всё равно.
Парк холодный и пустой. Я сажусь на скамейку, жду. Руки дрожат от холода и нервов. Я прокручиваю в голове вопросы, но все они кажутся глупыми и ненужными. «Кто ты?» Я уже почти знаю ответ. «Что я для тебя?» Боюсь услышать правду.
И вот он появляется из темноты. Высокий, в чёрном пальто, без очков. Его лицо резкое, напряжённое, с такими тенями под глазами, будто он не спал неделями. Он останавливается, и мы просто смотрим друг на друга. Воздух между нами сгущается, становится плотным, почти осязаемым.
— Я здесь, — наконец говорю я, и мой голос звучит чужо. — Говори.
Он делает шаг ближе, потом ещё один. Садится рядом, но не касается меня. Расстояние в полметра кажется пропастью.
— Завтра всё кончится, — говорит он, глядя не на меня, а на тёмную воду пруда. Его голос низкий, ровный, но в нём слышится какая-то страшная усталость. — Завтра утром контейнер уйдёт. И после этого мне здесь не останется места.
Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной силой. Так быстро. Значит, правда. Всё правда.
— Что в контейнере, Марк? — спрашиваю я, заставляя себя дышать ровно. — Не запчасти же.
Он поворачивает голову ко мне. Его серые глаза в полумраке кажутся почти чёрными.
— Правда, — говорит он просто. — Правда о том, что случилось много лет назад на текстильной фабрике в Иваново. Правда о пожаре, в котором погибли мои родители. И моя сестра. Сара.
Его голос не дрожит. Он произносит это ровно, будто читает доклад. Но в этой ровности — такая бездна боли, что мне хочется закричать. Я instinctively протягиваю руку, но останавливаюсь в сантиметре от его руки, лежащей на скамейке.
— Мой отец… — начинаю я, но он перебивает.
— Твой отец был одним из совладельцев. Не главным, но одним из. Они знали, что оборудование изношено, что проводка — смерть. Но чтобы не тратиться на ремонт, они отключили сигнализацию. Заблокировали запасные выходы «в целях экономии». А когда начался пожар… — он замолкает, его челюсть напрягается. — Они всё списали на халатность моего отца, начальника смены. На несчастного «пьяного мастера». Архивные документы, которые доказывают обратное, должны были исчезнуть. Но их спасли. И они все эти годы ждали.