Пробуждение
Шрифт:
Я вцепляюсь в подлокотники. Кожа на ладонях мокрая. Я пролистываю письмо дальше.
"Я не прошу прощения. Я даже не уверен, что имею на это право. Я просто хотел, чтобы ты знал правду.
Если вдруг это письмо дойдет до тебя до… сам понимаешь… попробуй хотя бы не паниковать. Ты все равно ничего не успеешь изменить. Они контролируют слишком много. Но я должен был хоть что-то сделать честно.
Я буду жить с этим всю жизнь. Если дадут.
Твой
Письмо заканчивается. Экран телефона снова показывает список входящих. У меня звенит в ушах.
«Ты все равно ничего не успеешь изменить», пишет он. Может быть, он и прав. Но сидеть здесь, как кролик под колесами, я тоже не умею.
Я выключаю авиарежим. Сеть, разумеется, не появляется. Самолет снова дергает, теперь уже ощутимо. Где-то впереди слышны приглушенные голоса стюардесс, одна проходит обратно с напряженным лицом. Ее улыбка чуть дрожит.
Я поднимаю руку.
— Простите, что происходит?
— Небольшая зона турбулентности, сэр, это нормально — отрабатывает она учебную фразу.
Нормально это когда слегка трясет. Сейчас нас как будто толкают сбоку гигантской ладонью. Я снова смотрю в письмо, словно надеясь найти там приписку: «Шутка. Я все отменил».
Ничего.
Он верит, что я ничего не успею. Ну что же, если меня хотят списать, пусть попробуют.
Я открываю служебное меню развлечений, где можно связаться с бортпроводником. Пишу короткое сообщение: «У меня есть информация о возможной угрозе рейсу, нужно поговорить с пилотом». Система выдает вежливую ошибку.
Я встаю, отстегнув ремень, и делаю шаг в проход. Самолет резко проваливается вниз. Кто-то громко кричит, с полки падает сумка, по проходу катится пластиковый стаканчик. Я хватаюсь за спинку кресла, удерживаясь на ногах.
— Сэр, вам нужно вернуться на место! — стюардесса почти кричит.
— Мне нужно поговорить с пилотом — отвечаю я, удивляясь, насколько спокойно звучит мой голос. — Это важно.
— Нельзя. Сядьте и пристегнитесь.
Еще один удар. В ушах закладывает, что-то мелькает за окном — крошечный кусочек крыла и плотный белый туман вокруг.
Я понимаю, что все это уже идет. Процесс запущен, система работает. Инженерное мышление бессильно перед тем, что не в твоих руках.
Я все-таки сажусь. Не потому, что стюардесса упрашивает, а потому что понимаю: если самолет начнет разваливаться, лучше хотя бы быть пристегнутым. Я чувствую, как у меня по спине бегут мурашки. Не от страха смерти. От ярости.
Я прожил всего двадцать пять лет. Сделал то, о чем мечтали миллионы: из бедного мальчишки из спального района превратился в основателя компании, которую обсуждают в новостях. У меня впереди было еще столько планов, проектов, идей. Дом на берегу для родителей, лаборатория в горах, фестиваль технологий для школьников, свадьба, дети, которым я бы подарил мир, где роботы помогают людям, а не ломают им жизнь.
И все это должно обрубиться здесь, на высоте десять тысяч метров, потому что кому-то нужно, чтобы мои алгоритмы служили не людям, а системе.
Самолет
Я смотрю на все это со странным ощущением… отстраненности. Если это конец, он будет быстрым.
Самолет дергает в последний раз. Все звуки смешиваются в один бесформенный гул. Что-то ярко вспыхивает за закрытыми веками — не белым, а густым, невозможным синим. Как раз таким, каким мы когда-то подсвечивали первые прототипы наших модулей. Цвет, который мы называли между собой «сапфировым».
Я не успеваю подумать, насколько это иронично. Мир рвется на части. И я падаю в эту синюю тьму.
Глава 2
Сознание вернулось резко, будто кто-то дернул за рубильник.
Сначала был только глухой шум. Как будто кто-то уронил мир и он все еще звенел. Потом воздух. Жаркий, тяжелый, словно в серверной, где давно умер кондиционер. Я попытался вдохнуть глубже и закашлялся — горло обожгло дымом.
Под ладонями оказалась земля. Странная. Не мягкая, не привычная. Шершавое стекло. Я медленно разжал пальцы. Черная, чуть блестящая поверхность с трещинами, как расплавленный и тут же застывший асфальт.
Я раньше видел, как деформируется металл после перегрева. Но чтобы землю так разворотило — для этого нужен был очень большой «чайник». Или… что-то посерьезнее.
Я сделал еще вдох. На этот раз осторожно. Пахло гарью, паленым мясом и чем-то еще, незнакомым. Сухой, колкий запах, будто воздух наэлектризовали.
Тело откликнулось странно. Не мое. Легче. Грудь узкая, дыхание поверхностное. Руки — тоньше, чем я помнил. Я машинально сжал пальцы в кулак, проверяя силу. Есть. Но ощущение, будто я надел чужой костюм не по размеру.
Я резко открыл глаза.
Вокруг лежали люди. Или то, что от них осталось.
Обугленные тела, искривленные, как сломанные манекены. Кожа слиплась с черной землей. Где-то виднелись остатки плаща, там — обгоревший сапог, дальше — рука, сжатая в кулак.
Круг. Мы все лежали в круге. Я — в центре.
По краю круга валялись обломки странных предметов. Металл, оплавленный до капель. Камень, треснувший и посеревший, будто его сварили. Кусок чего-то похожего на браслет, с застывшими внутри синими стеклышками.
Я медленно сел. Голова закружилась, но не сильно. Увидел, что на коже засохшая кровь. Много. Грудь, плечи, живот — все в засохших бурых полосах. Но под ними ни порезов, ни дыр, ни синяков.
Судя по обстановке, я вообще не должен был выжить. Но, наоборот, чувствовал себя… относительно нормально.
Черт.
Последнее, что я помнил — самолет. Турбулентность. Вонь гари тоже была, но совсем другая. Крики, синий всплеск. И пустота.
Я медленно посмотрел на себя. Ребра проступают сильнее, чем должны. Кожа бледная, с пятнами грязи и засохшей крови. Брюки какие-то грубые, полотняные. Никаких авиакомпаний, никакой синтетики, никаких ремней безопасности. На ногах — тяжелые ботинки грубой выделки.