Призрак
Шрифт:
— Эй, чувак! Чувак в маске!
Я ощетинился от такого внимания в маленькой нише, но медленно обернулся и увидел мужчину средних лет, одетого как член студенческого братства, стоящего лицом к дальнему углу маленького вестибюля, ведущего в мои скрытые залы.
— Да? — спрашиваю я с резкостью в голосе.
Обычно растений и другого кустарника, растущих над решеткой, достаточно, чтобы отпугнуть людей от поисков здесь. Очевидно, не для этого мудака. И когда из его пор исходит запах алкоголя, я чувствую, почему.
У мужчины на шее кучки бус в честь Марди Гра, и он так опасно
Он икает, указывая на свой член.
— Чувак, я тут писаю. Отвали.
Я бросаю взгляд налево, сквозь кустарник, где двумя дверями дальше находится четко обозначенная уборная.
— Это не твоя собственность, чтобы на нее мочиться, чувак, — отвечаю я.
— Я могу ссать, где захочу, ублюдок. — Он застегивает молнию и пытается посмотреть на меня расфокусированным взглядом.
Без сомнения, его уверенность в себе зашкаливает благодаря ураганному напитку, который он почти допил. Я ростом на полфута и пятьдесят фунтов выше этого парня, и, судя по пивному животу, которое просвечивает сквозь потную, наполовину расстегнутую рубашку, он ни за что не тренируется так, как я.
Но сегодня вечером у меня на повестке дня другие дела, помимо того, чтобы поставить пьяного дурака на место, поэтому я закатываю глаза и отворачиваюсь.
— У тебя сегодня счастливый день, мудак. У меня полно дерьмовых дел.
Но у этого идиота есть желание умереть.
— Пошел ты нахуй, чувак. Тебе не принадлежит эта дыра. Я могу ссать, где захочу. Ты не можешь указывать мне, что делать. — Его слова предупреждают меня за полминуты до того, как он хватает меня за плечо со всей своей пьяной силой.
Я не двигаюсь с места.
Он пытается оттащить меня назад, но я упираюсь каблуками в землю и осматриваюсь по сторонам. Мусорщик и я в уединении, если не считать камеры в верхнем углу стены.
К несчастью для него, это мой канал безопасности.
Я разворачиваюсь на носках и толкаю его в угол. Высокий стакан в его руке разливается по рубашке и падает в горшок с растением.
— Ты, придурок! Из-за тебя я пролил свой напиток. Гребаная задница...
Он резко замахивается в середине хода, разворачиваясь от меня на милю. Когда он отстраняется, чтобы попробовать снова, я пинаю его прямо в колено. Он со стоном сгибается пополам, и я дергаю его за бусы. Без сомнения, у него были большие планы швырять ими и выкрикивать непристойности прохожим, но сегодня ими не воспользуется никто, кроме меня.
Я туго натягиваю их, заставляя его задохнуться, прежде чем другой рукой схватить его потную рубашку, наполовину застегнутую на пуговицы, и прижать мужчину к стене. Его глаза вылезают из орбит, и он тщетно хватается за ожерелья пропитанными алкоголем руками. Его задняя нога пытается брыкаться, но он не может контролировать это, и не может закричать, потому что моя хватка за бусины в честь Марди Гра перерезает ему трахею.
С ним слишком легко.
Эта мысль раздражает меня, и я почти игнорирую ее, наблюдая, как его бледное лицо становится пунцовым. Я мог бы просто
Я никогда не сражаюсь с беззащитными. И каким бы пьяным ни был этот парень, он именно такой. Беззащитный.
Если бы он был в моей темнице, я бы позволил ему сделать свой выбор: испытание водой или бой, но он не сделал ничего, что оправдывало бы подобную дисциплину. Мой взгляд мечется по сторонам, выискивая подходящее наказание за преступление, и мой взгляд зацепляется за кованый чугунный шпиль в виде лилии над стеной.
Идеально.
Я смотрю в испуганные красные глаза своей жертвы. Сопли и слезы текут из его носа и глаз. Я хочу убить его просто за его слабость. Когда его глаза начинают стекленеть, я понимаю, что пришло время заканчивать с этим.
— Никогда. Ни на кого. Больше. Не. Поднимай. Свои. Руки. Ты понял?
Он пытается кивнуть, но я слишком крепко сжимаю бусы, а его лацканы слишком слабы.
— Хорошо. Теперь… борись за свою невиновность.
Я роняю его и ловлю обеими руками толстый шнурок с бусами, прежде чем он окончательно падает на землю. Отталкиваясь ногами, я дотягиваюсь до верха лилий вытянутыми руками и цепляю ожерелья за шип.
Как только я подвешиваю его за пластик, то отпускаю и с удовлетворением наблюдаю, как он пытается отдышаться, и как его тело дергается в петле из бисера для Марди Гра.
По-моему, мое наказание справедливо. Он прикасался ко мне руками, и все, что ему нужно сделать, чтобы освободиться, — это теми же руками освободиться от своего ожерелья.
Но он этого не делает. Вместо этого я изучаю свою жертву, пока она болтается, медленно теряя кислород и слабо дрыгая ногами. Его лицо приобретает тот прелестный оттенок сдавленного фиолетового, который я так люблю видеть. Поскольку этот ублюдок сам себе не помогает, мне приходится делать работу.
Я вздыхаю, прежде чем дергаю его за плечи вниз так сильно, как только могу, срывая бусы слева и справа с его шеи. Он тяжело приземляется на задницу и делает спасительный глоток воздуха. Я опускаюсь на колени перед его лицом, осторожно, чтобы не коснуться какой-либо части его тела снова.
— Ты знаешь, кто я? — спросил я.
Он качает головой, хватаясь за бьющуюся в конвульсиях шею, на которой уже проступают ярко-красные синяки в форме бусин.
— Я собираюсь дать тебе свою визитную карточку, — говорю я, крутя кольцо на пальце. — Когда придешь в себя, я хочу, чтобы ты поспрашивал окружающих о том, что означает символ у тебя на лице, понял?
— Этот… этот что...
Я отступаю назад и бью кулаком ему в лоб, сбивая его с ног и оставляя подробный отпечаток черепа на его бледной коже. Удар был не настолько сильным, насколько это возможно, но вмятина от моего кольца может оставить шрам. Если это произойдет, надеюсь, он будет видеть это каждый день в зеркале и помнить свой урок. По крайней мере, он припишет свою рану той ночи, когда Призрак Французского квартала пощадил его жизнь.