Призрак Мими
Шрифт:
А Паола беременна. Скоро он будет по-настоящему счастлив.
Форбс что-то писал за большим столом на кухне. Спасаясь от пронзительного холода, он натянул на себя сразу несколько свитеров и пальто. Юный Рамиз сидел напротив, дрожа как лист и жуя черствый хлеб. Моррис, войдя, почувствовал себя блудным отцом, который сбежал из дома, когда был так нужен. Ребят вышвырнули на улицу, а он их не поддержал и не помог советом. Едва переступив порог, Моррис мысленно отдал себе три строгих приказа: он должен успокоить людей, которые от него зависят. Он должен без обиняков поговорить с женой насчет переезда и насчет того, что пора наконец им стать нормальной семьей. И, раз уж пришлось совершить это
Отлично.
Если Моррис Дакворт забудет об этих целях, он станет жалким обломком кораблекрушения в бурном море, которого волны будут швырять из одной полицейской истории в другую; он затеряется в лабиринте своих жалких проступков. Хуже того, это будет означать, что он убил Мими напрасно.
Заглянув через плечо Форбса, он прочел: «Для вдумчивых и любознательных студентов, желающих постигнуть культуру Ренессанса in situ… [13] Школа итальянского искусства профессора Форбса расположена всего в пяти милях от прекрасного города Вероны, на вилле Катулл, проникнутой духом Италии. Наше пребывание в этих местах и наблюдения над трудами человеческого гения проходят под девизом „gratia placendi“. Слушатели, зачисленные на четырехнедельные курсы, будут…»
13
На месте (лат.)
– А где все остальные? – спросил Моррис.
Форбс выглядел утомленным и был явно не в духе. Его сочинение пестрело многочисленными помарками. Он объяснил, что Азедин и Фарук исчезли еще вчера ночью. Сенегальцы сбежали с перепугу, когда на вилле появилась полиция и обыскала общежитие. Остальные сейчас пакуют вещи и пытаются понять, как им быть дальше.
Моррис спросил, где он собирается поместить объявление.
– В разных изданиях, – замялся Форбс, – э-э… в разделе «Частное образование».
– Напишите название школы прописными буквами, – посоветовал Моррис авторитетным тоном, столь естественно звучащим в годину испытаний. – Можете указать, что занятия начнутся в июле. Мы к тому времени должны быть готовы. Кстати, буду признателен, если вы созовете всех вниз на завтрак и затопите камин в аудитории. Я вернусь через десять минут.
Он съездил в Квинто, купил два десятка круассанов, пачку кофе, молоко, сахар, масло и джем. И уже собирался ехать обратно, как вдруг в голову пришла потрясающая, великодушная идея, каким он никогда не мог противиться. Он вылез из машины, дошел до местной табачной лавки и спросил блок самых лучших сигарет. «Не для меня, как вы понимаете», – счел необходимым объяснить он, поскольку даже мысль, что его могут принять за курильщика, была невыносима. Курение отвратительно. Вялая молоденькая продавщица, однако, проявила полное равнодушие к пристрастиям Морриса. Она залезла на стул и потянулась на верхнюю полку, открывая взору что-то вроде тонкой комбинашки, на которую был небрежно накинут шерстяной жакетик. Люди, подумал Моррис, так привыкли к порочности и бесстыдству… он, например, мог бы сейчас запросто протянуть руку и взять один из тех мерзких порнографических журналов, которыми здесь торгуют (на самом деле он бы никогда не решился на такое) или даже заявить лавочнице, что он серийный убийца, и это бы ее ничуть не шокировало. Что еще ждать от людей в ее возрасте? Достоинство дается потом и кровью, non fortuna sed labor..
Через четверть часа, когда все бедолаги собрались у чадящего камина, пили кофе с молоком, заедая круассанами, и курили «Филип Моррис», он объяснил, что теперь вся ответственность за фирму переходит к нему. Потому они немедленно возвращаются на работу, на сей раз – вполне официально. Им выправят
Небрежно присев на край огромной столешницы, как наставник, снисходящий до воспитанников со своих высот, Моррис завершил свою речь. Наступившая тишина была поистине трогательной. Отчаяние на худых лицах, черных и просто смуглых, сменилось слабыми улыбками с оттенком недоверия. Они так свыклись с неприятностями, что не могли поверить своей удаче, ниспославшей им покровителя.
– Постоянная работа, – повторил он.
Похоже, убийство Бобо было не только справедливым, но попросту необходимым делом. Если его арестуют, это станет настоящим преступлением против межрасовой гармонии.
После недолгой паузы Кваме спросил:
– А если вернется синьор Позенато?
Люди закивали и забормотали, а Моррис подумал, какой у него замечательный сообщник. И пообещал разобраться с любыми проблемами.
– Полиция сейчас разрабатывает версию, что его убили Азедин и Фарук.
Это далось ему без малейшего труда.
Однако Форбс, сидевший бочком у камина и сонно глядевший в огонь, неожиданно встрепенулся и живо возразил:
– Но это же просто смешно!
– Не знаю, не знаю… – протянул Моррис с легким раздражением.
– Фарук такой славный мальчик, он бы ни за что…
– Ну, если на то пошло, – бесцеремонно перебил его Моррис, – я бы раньше никогда не подумал, что он извращенец, да еще подставляет задницу на столе у босса.
Форбс потрясенно умолк.
– И раз они ненормальные, – настаивал Моррис, – то наверняка способны на любую подлость, разве нет? Я совсем не удивлюсь, если узнаю, что Бобо убили именно они. Жаль только, что мы их взяли сюда и не выгнали раньше, после истории с туалетом.
Форбс судорожно открыл рот, но так и не решился возразить. В выцветших глазах был тоскливый упрек. В конце концов он буркнул что-то на своей латыни, но никто – его, естественно, не понял. А Моррис уже продолжал тронную речь, хватаясь за нее как за соломинку, чтобы не рухнуть в самый неподходящий момент под тяжестью отвратительных подробностей. Он вспомнил раковых больных, которые исцелялись чудесным образом, обретя цель в жизни, и для этого взбирались на Килиманджаро или открывали в Бухаресте приют для детей-инвалидов.
– С сегодняшнего дня, – он повысил голос, – я возглавляю фирму «Вина Тревизан», и до тех пор, пока она имеет прибыли, я вам гарантирую достойную работу. Что касается деталей, вы в любом случае остаетесь на Вилла-Каритас до конца марта. Потом произойдут большие перемены, вы получите гражданство и должны будете занять достойное место в итальянском обществе.
При упоминании перемен лицо Форбса смягчилось. Чернокожие и балканцы были поражены.
– Так нынче вечером на работу, идет? Нужно выполнять условия контракта. – Грузовик «Доруэйз» в крайнем случае подождет до утра. – Кроме того… – Моррис заколебался. Когда он заговорил снова, его голос звучал мягче и доверительнее. – Кроме того, хочу поделиться с вами приятной новостью. Моя жена Паола сказала сегодня утром, что ожидает нашего первенца.
Форбс опередил всех:
– О, дружище, я так рад за вас!
– Отличные новости, босс! – закричал Кваме. Остальные пробормотали что-то себе под нос, сидя по-турецки на каменном полу в прокуренной комнате. Но Моррис и не думал настаивать на формальных поздравлениях (хотя сам в подобном случае не заставил бы себя ждать).
– Кваме, прошу за мной, – сказал он решительно и, почти по-военному развернувшись на каблуках, вышел из комнаты.
Надо было послать факс в Англию. Надо было поговорить с дневной сменой, привести в порядок бумаги, подбить все балансы, уладить последние детали завтрашних похорон. Наконец-то Моррис был официально занятым человеком.