Призрак Мими
Шрифт:
Полицейские уже направлялись к двери, но Моррис так вознесся в собственных глазах, что задержал их:
– Извините, вы говорили, что хотите задать мне два вопроса. Я бы предпочел не откладывать второй до следующей встречи.
Они стояли в холле на шахматной плитке, среди лакированных портретов, висящих на пыльной штукатурке, с чугунным канделябром над головой. Да, многое предстоит усовершенствовать в доме Тревизанов, прежде чем здесь можно будет зажить в свое удовольствие.
– А… – спохватился Марангони. Помощник полез в блокнот. И тут они вспомнили. – Да, наш второй вопрос был таким: в котором часу вы покинули этот дом, принеся соболезнования по поводу кончины вашей тещи?
– Нет, сначала я поехал в общежитие, и только оттуда в офис. Да… понимаю, что вы имеете в виду. – Он, вздохнув, изобразил напряженное раздумье. – Ну, как я уже сказал карабинерам, точного времени не помню. Сперва я помчался сюда, как только узнал про синьору Тревизан – было где-то семь тридцать или восемь. На обратном пути посидел в кафе на площади, чтобы прийти в себя. Это мне напомнило смерть моей матери… – он замялся, сообразив, что фальшивит. – Потом поехал в общежитие, там поговорил с рабочим по имени Кваме. Вам продиктовать по буквам? Фамилии я не знаю, а может, это и есть его фамилия. В любом случае можете спросить у него, когда я приехал, потому что сам не помню.
– А вы никому не звонили из машины?
– Да нет как будто… Ах, да, звонил. Паоле, своей жене. Хотел обсудить приготовления к похоронам и все дела…
– Во сколько это было?
Моррис снова пожал плечами:
– Не знаю, право. Боюсь, вам придется спросить у нее. День был совершенно сумасшедший. Даже не верится, что все это стряслось на самом деле.
И хотя полицейские явно торопились по души Азедина и Фарука, Морриса продолжало нести:
– Знаете, мне сейчас кажется, что сегодняшнее утро было миллион лет назад, а потом сразу и синьора Тревизан, и Бобо, и еще фирму надо спасать, и похороны… А у вас было когда-нибудь такое ощущение, что все кругом абсолютно нереально и…
Толстяк Марангони так глянул на него сквозь сумрак, царивший в доме, что Моррис оборвал на полуслове.
– Мне, пожалуй, пора, – пробормотал он. – Надо разослать приглашения.
Глава семнадцатая
– Мо, – вполголоса позвала Паола с другого конца комнаты, где горели свечи.
Он поднял голову и напоследок бросил сочувственный взгляд на Антонеллу. В руке трупа, разделявшего их двоих, топорщился букетик. Цветочный аромат смешался с запахом полированной мебели и мастики для полов. Помпезные до невозможности часы пробили полночь. Наступили новые сутки.
Вспомнив, что надо перекреститься (уж не перестарался ли?), он отвернулся от покойницы и подошел к жене, стоявшей у дверей. – Та уже переоделась в ночную рубашку.
– Ты ни о чем не запамятовал? – небольшие глаза Паолы сверкнули, отражая огоньки свечей. Хватило в них места и Христу с окровавленным керамическим сердцем. Этот настенный кич первым пойдет на помойку, как только Моррис до него доберется… – Я тебя дожидаюсь битых полтора часа, – сказала она с укоризной. – Для чего, спрашивается, тебе приспичило оставаться здесь на ночь?
Лицо Паолы подозрительно разрумянилось. Моррис подумал, что она, похоже, уже успела удовлетворить сама себя – раза два, а то и три. Эта мысль и слегка огорчила, и возбудила его.
– Я не думал, что твоя сестра останется тоже.
– Ну и что с того, что она осталась? Не будешь же ты перед Антонеллой ломать комедию. Да что с тобой вообще творится?
– Я…
– Или ты собираешься до утра торчать у трупа? Так мама все равно этого уже не оценит. Она умерла.
Хотя Моррис не решился бы назвать себя набожным, он до глубины души ощущал, как возвышает человека почтение к священным традициям (если только
– Я не хочу оскорблять ничьих чувств.
Паола громко сказала, чтобы было слышно на том конце пахучего салона:
– Мы ненадолго. Спустимся позже.
Антонелла, казалось, не слышала. Моррис вновь подумал, что двойной удар судьбы невестка выносит с немалым достоинством, даже с благородством. Когда поднимались по лестнице – Паола впереди – она вдруг задрала подол рубашки, обнажив тугой зад, и прошептала, давясь смехом:
– Полижи.
Моррис отшатнулся.
Стресс, конечно, подавляет сексуальные влечения. Кроме растущего желания быть с Антонеллой, Морриса удерживала у тела старой синьоры еще и мысль, – что вряд ли он сейчас сумеет оправдать ожидания Паолы, которые сам же и распалил так оплошно, будучи тогда совсем другим человеком, с другими мыслями и переживаниями. Но старая двуспальная кровать в спасительно темной комнате в конце концов сделала то, чего не смогла выставленная ему под нос задница жены. Моррис размышлял о годах, которые Массимина провела на этой пуховой перине бок о бок с матерью, сначала ребенком, когда умер ее отец, затем подростком; он воображал постепенно наливающиеся грудки, отрастающий пушок между ног… тем временем женщина рядом с Мими, лежащая теперь внизу, так же постепенно, безнадежно увядала и старела. Думая об этом, Моррис каким-то образом овладевал ими обеими, поглощал и растворял в себе их естество, как когда-то Зевс, – кажется, это был именно он, – поглотил всю Вселенную. А может быть, наоборот, старый дом принимал его в себя в знак жертвенного единения. Эти мысли и привели его, вполне надежно, в состояние, которого добивалась ничего не подозревавшая Паола.
Лежа на спине, отдавшись в ее власть, он втягивал в себя пыльный дух старого покрывала и смотрел на фотографию на тумбочке у кровати. Там была вся семья: синьоре, наверное, чуть за сорок, старшие сестры – подростки, а Мими – пухленькая девчушка, должно быть, только-только пошедшая в школу. Как бы он хотел знать ее тогда! Невинное дитя, и вся жизнь впереди. То была не столько даже печаль по несбывшемуся, сколько жажда иного – что само по себе довольно приятно. Чувствуя приближение оргазма, Моррис вспомнил, что первой женщиной в его жизни стала именно Мими, сразу после убийства колченого Джакомо с подружкой. И сегодня словно бы ее он сжимал в объятиях, разделавшись с Бобо.
Не считая одной мелочи: они тогда никак не предохранялись, и погружение друг в друга было куда более полным и доверительным.
«Мими!..»
Через некоторое время Паола спросила в лунном мерцании:
– Мо, а где ты был сегодня утром, с половины девятого до десяти?
– Когда? – Он только сейчас вспомнил, что завтра надо встать пораньше и увидеться с Кваме. Событий становилось явно слишком много для него одного, срочно нужен секретарь.
– Ты звонил мне без четверти девять. С полицией связался около десяти. Известно, что Бобо был убит или похищен – или что там с ним сотворили – примерно в половине десятого.
– Господи, не думаешь же ты, что это сделал я!
Она не отзывалась.
– Ездил на Вилла-Каритас, – раздраженно ответил Моррис. – И если хочешь знать, у полиции уже есть подозреваемые. Они взяли на заметку двух эмигрантов-гомиков. Инспектор говорит, что это может объяснить исчезновение машины.
– Odio, – тихо сказала Паола. – По злобе…
И опять замолчала. Моррис ждал, что она захочет выяснить подробности. Но жена подозрительно стихла, и хотя это беспокоило Морриса, он решил, что не стоит затевать разговор самому. Что она может знать, в конце концов?