Призрак Мими
Шрифт:
– Полагаю, я имею право на адвоката при допросе?
– Разумеется, синьор Дакфорс. – Офицер не улыбнулся и не поднял глаз от бумаг. – Согласно статье двести двадцать третьей, раздел второй Уголовного кодекса, вы имеете право отвечать на любые вопросы следствия в присутствии адвоката. Однако ради этого нам с ним пришлось бы согласовать удобное для обеих сторон время встречи, а вам – оставаться здесь до момента, когда оно будет назначено. В этом случае нет смысла жаловаться на незаконное задержание.
Моррис наморщил лоб, сделав вид, что обдумывает слова полковника. На самом деле он просто сравнивал. Насколько же лучше было с Марангони!
– Тогда спрашивайте. Мне нечего скрывать, – проговорил он.
– Начните со сведений о себе, – сказал полковник, по-прежнему не отрывая глаз от бумаг.
– Меня зовут, – начал Моррис обиженным тоном, – Моррис Альберт Дакворт, родился девятнадцатого декабря тысяча девятьсот шестидесятого года в Эктоне, Лондон, Великобритания. В настоящее время официально проживаю в Вероне, Монторио, Виа-деи-Джельсомини, шесть, хотя собираюсь переехать в дом своей жены в Квинцано, провинция Верона. Я ни в чем не виновен, не замешан ни в каком преступлении и готов ответить на любые разумные вопросы, которые мне будут заданы.
– Grazie. – С полминуты полковник молчал.
Моррис с удовлетворением заметил у него две довольно противных бородавки под левым ухом, похожим на бледную поганку. Злокачественные, что ли? Если нет, так любой приличный человек давно бы уже их удалил. Он сам недавно ходил прижигать бородавку на руке. Безболезненно и недорого.
– На самом деле никаких особых вопросов у меня к вам нет, синьор Дакфорс. Все, что от вас нужно, – это заявление, подтверждающее либо опровергающее факты в том виде, в каком они у нас имеются. То есть расскажите, когда и как вы убили синьора – Позенато.
Моррис остолбенел. Марангони ни разу так с ним не разговаривал, даже когда дела действительно были хуже некуда. В этом нестаром человеке с мертвенно бледным лицом, в бородавках и очках, ничто как будто не предвещало беды, но в его тевтонских интонациях было нечто пугающее. И почему он корежит его фамилию на намецкий лад?.. – Моррис решил не давать никаких показаний, пока не разберется, сколько известно полковнику. Голословными обвинениями его не проймешь – это детские игры. Может быть, они любого, кто сюда попал, обвиняют в самых ужасных преступлениях, чтобы только посмотреть, какова будет реакция. Никогда не угадаешь, где твоя удача. Спокойно, точно человек, не понимающий, как его угораздило оказаться в таком положении, Моррис спросил:
– Вы ведь родом не из здешних мест? – Карабинер хмуро вперился в бумаги на столе. – У вас необычное произношение, – дружелюбно заметил Моррис.
– Из Южного Тироля, – негромко ответил полковник, перевернув страницу.
– О да, конечно, Альто-Адидже. А как вас зовут?
Полковник наконец удосужился посмотреть на Морриса. Тот испытал мимолетное чувство победы. Теперь он мог обрабатывать противника глазами – такими открытыми и честными, безукоризненно чистой голубизны.
– Синьор Дакфорс, я не вижу необходимости…
– О, как вам будет угодно. Просто мне кажется, не мешало бы поставить человека в известность, с кем он говорит. Но если, конечно, это следственная тайна…
– Моя фамилия Фендштейг, – невозмутимо ответил карабинер.
– Да-да, Тироль, – Моррис примирительно улыбнулся. – Фендштейг… Звучит почти так же неважно, как Дакворт, правда? Вам
Но полковник, вместо того чтобы проникнуться симпатией после этих слов, неожиданно смерил его ледяным взглядом. Моррис поспешно продолжал:
– Вы никогда не интересовались вопросом, влияет ли имя человека на его характер и судьбу? Помнится, когда я был моложе…
– Синьор Дакфорс, – бесцеремонно перебил Фендштейг; его речь на глазах приобретала все больше немецких обертонов. – Я не собираюсь вести светские беседы с задержанным, который, как я убежден, совершил убийство. Сейчас я ознакомлю вас с фактами, которыми мы располагаем. Эти факты вы либо подтвердите, либо опровергнете в доказательной форме, либо вообще не станете комментировать. Как пожелаете, на ваше усмотрение. При этом можете добавлять любые детали, которые, по вашему мнению, заслуживают внимания. После этого наш разговор будет закончен. Вам ясно?
– Разумеется, полковник, – покорно согласился Моррис. И тут же, не дав следователю открыть рот, добавил: – Основной факт, как мне кажется, состоит в том, что некоторым бывает трудно так запросто взять и наплевать на общественные приличия и условности.
Но бледнолицый Фендшейг уже приступил к чтению протоколов. Его ничто как будто не трогало – ни собственная совесть, ни чужое обаяние. Голос его звучал все более монотонно, размеренно и бесцветно, точно текст, записанный на пленку.
– В среду, двадцать восьмого февраля, в семь часов тридцать минут утра вы вышли из дому и поехали на работу, как всегда…
Моррис отодвинулся от стола, скрестил ноги, правым локтем уперся в колено и прикусил согнутый указательный палец. Теперь нахмуриться и готово – он весь внимание. Еще обхватить левой рукой правую ногу; такую позу он когда-то подсмотрел на лекциях в университете. – …Пока вы находились в пути, вам позвонила ваша жена Паола Дакфорс, урожденная Тревизан, и взволнованно сообщила, что умерла ее мать. Она просила вас немедленно поехать в дом покойной тещи, куда вы и прибыли в семь часов пятьдесят минут. Вы поговорили с сиделкой и сразу вслед за тем спустились в холл, сославшись на необходимость срочно позвонить по телефону. Через некоторое время вас обнаружила сестра вашей жены Антонелла Тревизан-Позенато, когда вы рылись в вещах ее матери. С ней вы провели около десяти минут, расспрашивая о наследстве…
В этом месте Моррис чуть не перебил полковника. Такие слова, как «обнаружила» и «рылся», приобретали при чтении вслух совсем иной оттенок, будто за ними уже крылось что-то преступное. Это несправедливо. Совсем как в том фильме, где несчастного парнишку принялись шпынять, когда он закурил на поминках матери, и отсюда сделали вывод, что он же пристрелил араба. Но, собравшись возразить, Моррис вдруг подумал, что так вести себя и в самом деле нельзя. Дымить над гробом родной матери – это ужасно. Моррис никогда бы не позволил себе подобной выходки. Впрочем, распорядитель на похоронах, угостивший парня сигаретой, тоже поступил непорядочно, представив полиции этот случай в отрицательном свете. Вот и Антонелла совершенно напрасно рассказала, что он спрашивал про наследство. Но она, скорее всего, по своей обычной наивности не подумала, что таким свидетельством может навредить Моррису. – Однако за этими мыслями он потерял нить рассуждений Фендштейга.