Привал на Эльбе

Елисеев Петр Трофимович

— Убился! — Вера закрыла глаза, прижалась к стенке окопа.

— Что с вами? — Михаил отстегнул свою флягу.

— Летчик убился! — крикнула она, не отрывая рук от глаз.

— Что такое, девушка? — спросил Элвадзе.

— Летчика жаль. — Она утирала слезы.

С воем, рассекая воздух, проносились снаряды, падали недалеко от окопов. Над головами казаков расплывались темные клочки дыма.

— Ой! — воскликнула Вера и, оглушенная грохотом совсем близко разорвавшегося снаряда, опустилась на дно окопа. На девушку посыпался песок. Она вцепилась в руку

Михаила.

— Не бойтесь, Вера. — Михаил смахнул с ее плеча песок. — Это вам без привычки страшно…

Он хотел было сказать, как струсил в первом бою, но смолчал.

За озером, на белом поле гречихи, показались немецкие танки, за ними шла пехота. Трещали русские винтовки и пулеметы. Летели вверх гильзы из самозарядных ружей.

Вере казалось, что вот-вот наступит конец жизни. Танки, трамбуя землю, перескочили через окопы, но вскоре напоролись на второй эшелон. С танков соскочили автоматчики. В немцев полетели гранаты.

— В атаку! — поднялся Пермяков.

За ним из окопа выскочил Элвадзе. Казаки бросились на врага. Элвадзе ударил штыком немецкого сержанта, из-под каски которого выбился пучок рыжих волос. Немец уронил винтовку, обеими руками вцепился в свою грудь, скривил рот, обнажив стальные зубы, и упал навзничь.

Высокий немец с двойным подбородком, с опухшими, красными веками бросился на Пермякова, но Михаил успел пронзить врага.

Внезапно с фланга атаковал немцев соседний кавалерийский полк, находившийся в мелком лесу, в резерве, километрах в пяти от линии обороны. Немцам худо стало: справа — русская конница, слева— озеро. Один выход — назад, но отступать без приказа нельзя… Передние вражеские подразделения отчаянно бились с казаками, задние залегли и палили по атакующей кавалерии. Конница редела, но не уменьшала аллюра.

С западной стороны накатывалась новая волна танков и пехоты. Казаки опять заняли оборону. Пермяков почувствовал, что лихо будет его эскадрону и соседям — захлестнет черная волна, катившаяся прямо на них.

Из леса к озеру выскочили «катюши», с грохотом выметнули черные с огненными хвостами снаряды, накрывшие гитлеровцев. С какой быстротой появились «катюши», с такой и умчались назад. Они и решили исход битвы.

Пермяков и Елизаров вышли из окопа, пошли по полю боя, где только что сверкали молниями снаряды «катюш». Поле боя обуглилось, как после лесного пожара.

Навстречу бежал немец лет двадцати пяти и громко смеялся.

— Тю! — удивился Михаил.

Немец подпрыгнул, хлопнул в ладоши и стал плясать. Заметив русских, он вдруг опустился на колени, протянул руки и забился в припадке.

— Понятно, с ума сошел от нашей «катюши». Но как он уцелел? — проговорил Елизаров.

Неожиданно стороной пронесся немецкий мотоциклист. «На диверсию или в разведку? Нахально!» — подумал Пермяков и приказал:

— Елизаров, перехватите мотоциклиста.

— Есть перехватить, — повторил Михаил приказание и побежал.

Опасно ему было ринуться на вооруженного мотоциклиста, но рассуждать не положено. Приказ — закон. После первого неудачного боя, когда товарищи

осудили его за трусость и Пермяков сказал ему суровые, как приговор, слова, у Михаила появилось как бы шестое чувство: чувство исполнительности. И хотя он бежал и думал невольно, останется ли жив или мотоциклист убьет его, но уже не дрожал от страха, а лишь опасался, успеет ли он перехватить врага.

Через несколько минут Михаил выскочил из-за березовой чащи на коне. Булат перепрыгнул через канаву и рванулся на огибающую озеро дорогу, по которой с треском несся мотоцикл. Но вот он, заметив казака, свернул в лес и скрылся из виду. Михаил пришпорил коня, обогнул выступ леса. Гнаться напрямик опасно. Он поскакал в обход по краю леса. Михаил не мог разгадать замысла мотоциклиста: зачем он рвется в тыл?

Расстояние между ними сокращалось. Мотоциклист свернул с дороги и понесся по полям к железнодорожному разъезду. Заметив погоню, он развернулся и выпустил очередь из пулемета, прикрепленного к передку мотоцикла. Булат упал. Михаил уткнулся лицом в песок. Он быстро залег за раненой лошадью и выпустил автоматную очередь по мотоциклисту. Немецкий разведчик свалился. Михаил направился к нему. Когда он подошел совсем близко, враг приподнялся и выстрелил из пистолета, но промазал. Он стрелял левой рукой, правой не мог — ранена. Михаил взмахнул клинком наотмашь…

Казак подошел к коню, посмотрел в застывающий фиолетовый глаз дончака. Из-под лошади толстой струей текла кровь. У Михаила навернулись слезы: погиб боевой друг, выращенный на родном Дону.

— Прощай! Вернусь домой и самого лучшего колхозного жеребенка назову твоим именем.

Михаил положил седло на мотоцикл и стал заводить машину. Но, как ни бился, ничего не получалось. «Черт возьми, — злился он, — не умею даже завести, придется тащить…»

— Ваше приказание выполнено, — доложил он командиру эскадрона, вытерев пот с лица. — Только Булата убил вражина, — печальным голосом проговорил казак. — Хороший был конь, быстрый, умный.

Пермяков рассматривал мотоцикл.

— Отличная машина, — заметил он. — Видите, как приспособлен пулемет, спусковой крючок соединен с рулем. Правь и стреляй.

— Голова у них насчет техники работает.

— А где же хозяин? — спросил Пермяков, разглядывая пулемет.

— Зарубил, товарищ командир.

— А можно было взять его живым?

Михаил на мгновение задумался: кривить душой не хотелось, и он честно признался:

— Можно было, но я не выдержал: отомстил за Булата.

— Понимаю, казаку конь дорог, но разве вернули вы его, убив немца?

— А если бы он меня уложил?

— «Если» не в счет. Никогда не следует пороть горячку. Вы убили мотоциклиста, так и не выяснив, зачем он пер к нам в тыл.

— Товарищ командир, вы приказали уничтожить его.

— Правильно, приказ надо выполнять, но надо соображать и самому.