Принадлежать им
Шрифт:
— Варианты? — тоже врубаю я холод.
Не он один умеет.
Мы, так-то, сыновья одних родителей. И папаша у нас один, чтоб ему в гробу вертелось, словно шашлыку на шампуре.
— Я уже все сказал, — не обманывает моих ожиданий Серый, — а вот ты, со своим “посмотрим”…
— А что я ей должен был сказать? — меня дико удивляет претензия, — что мы ее не собираемся отпускать? А как я бы это аргументировал?
Серый пожимает плечами. Его отсутствие аргументов никогда не ебало.
— А зачем ей что-то объяснять?
Смотрю на него
Особенности братца во всей красе.
И вот как этому долбоебу красочному объяснять, что девочка — не наша собственность? Что мы ее на время взяли, и она — не то, чтоб сильно желает продлевать контракт. И что, если мы хотим и дальше ее трахать, а мы хотим, тут без вариантов, то надо бы какие-то правильные действия в эту сторону предпринимать. Чтоб она поняла, что ей с нами хорошо будет.
И к этим правильным действиям не относится привязывание девочки к спинке кровати и сладкий мозгоотключающий трах до того момента, пока она сама не забудет обо всем мире, кроме нашего.
К сожалению, или к счастью, нам попалась девочка, у которой в голове имеется серьезная начинка. Планы на жизнь.
И такая конфетка явно не согласится на нашу тупую кочевую жизнь.
А мы не сможем обеспечить ей то, что ей так надо.
А что ей надо?
Стандарт, наверняка, как и всем дохера умненьким девочкам: семья, дети, карьера, хорошая работа, счастливая, тихая, безопасная жизнь…
Вообще не наш вариант.
Мы для нее, как и она для нас — чисто горячий эпизод в жизни. О котором потом будет прикольно вспоминать. Но и только.
Я это все изначально понимал, даже когда тащил девчонку к себе в постель и делил ее с братом.
А вот Серый? Понимал ли он? Тогда?
Судя по всему, по привычке своей, даже не задумывался. У него мозг по-другому устроен, так что я ничему не удивлюсь.
И вот теперь он недоволен моими неоднозначными словами. Потому как любит ясность.
И еще, наверно, не понравилось ему, что я конфетку тискал без его участия. Но это — вопрос, который мы будем решать потом.
А сейчас нам надо прийти к общему знаменателю, потому что Вопрос не поймет, если мы не будем на одной волне. Почует сразу, шакал.
— Серый… — как можно мягче начинаю я, — она — явно с нами не планирует оставаться на… срок, более длительный, чем три месяца.
— Значит, ее надо убедить, — спокойно кивает Серый. — И заставить передоговориться.
— А ты не забегаешь вперед? — осторожно уточняю я, — я в том смысле, что еще и пол месяца не прошло… Может, ближе к окончанию срока мы уже… м-м-м… наиграемся?
— Ты наиграешься? — холодно и прямо смотрит на меня брат.
И под его жестким взглядом я не вижу возможности скрывать.
— Нет.
— И я нет.
После этого мы молчим, переваривая эту правду, до настоящего момента витавшую между нами, но не оформленную
— Значит, надо ее настраивать на пролонгацию.
— Дохера умные слова говоришь, — злобно скалюсь я, — может, ты и настроишь?
— Я бы это сделал, но ты вмешался.
Это он впервые мне напрямую высказывает, что я влез в их постель. Справедливо. Но…
— Можно подумать, ты недоволен.
— Доволен, — все так же спокойно кивает Серый, — конечно, один на один мне было бы проще ее… приручать.
— Не факт, что она повелась бы, — замечаю я, — она не сильно любит ограничение свободы. И она — не шлюха.
— Это и интересно… — задумчиво выдувает дым Серый, — не поломать, как раньше… А перенастроить…
Я молчу, не рискуя высказаться, что, похоже, пока у нас наоборот происходит: мы перенастраиваемся под одну маленькую сладкую конфетку.
Очень уж много места в нашей жизни стала она занимать, за такой короткий срок. И очень много мыслей в моей голове. И что-то мне подсказывает, что и в башке Серого для нее тоже отдельная полка отведена. А это — уже событие охрененной важности. Потому что мой брат вообще ни о ком никогда не думает, кроме себя, любимого. Ну, и еще меня. Не часто.
И вот теперь еще один объект его мыслей.
А круто она нас за яйца взяла! Сплошное восхищение! И ничего же, главное, не делает для этого! Ведет себя, как обычно!
А мы вокруг нее прыгаем уже, словно дрессированные пуделя…
Я прислушиваюсь к себе, выискивая ярость и недовольство этим открытием. И не нахожу.
Прикольно.
— Мне не понравилось, что ты ее тискал, — размеренно говорит Серый, — сейчас я пытаюсь найти причины этому. И не могу. А еще я думаю, что бы я хотел делать в тот момент, когда ты ее тискал на заднем сиденье? Выкинуть тебя из тачки? Пришить?
Он замолкает, выражение морды — привычно никакое, словно нихрена особенного сейчас не сказал. Не признался, что раздумывал о том, не пришить ли ему родного брата, единственного близкого человека в этом мире. Брата, который его жопу прикрыл и сел вместо него. Которому он, по сути, обязан всем, и жизнью самой. И нет, у меня это не вызывает гнева, возмущения или обиды.
Это мой ебанутый братишка. Все возможно. В конце концов, я всегда подсознательно опасался, что когда-нибудь у него-таки съедет и без того не сильно плотно держащаяся крыша.
Серый, похоже, вообще не думая о том, как я могу среагировать на его признания, продолжает:
— А потом понял… Я хотел тормознуть машину. Выкинуть из нее этого мальчишку… И присоединиться к вам. Посмотреть, как ты ее трахаешь. А потом самому поиметь. И слушать, как она стонет.
Он поворачивается ко мне, слегка подохреневшему от таких откровений, и глаза его — светлые-светлые. Чистые и незамутненные глаза наглухо ебанутого маньяка. Очки, как мне кажется, лишь усиливают это ощущение, прямо до оторопи.