Принадлежать им
Шрифт:
Серый тянет меня на себя, не прекращая двигаться, придерживает, чтоб удобно было, а его брат одним длинным движением мягко входит… И меня трясет от тугой сладкой наполненности, от взгляда его, дикого, от тяжелого дыхания и каменных
И острого, ни с чем не сравнимого наслаждения, которое мне способны только они дать.
Эти безумные, горячие, опасные мужчины.
Когда все заканчивается, меня укладывают на бок, обнимают с двух сторон, целуют, ласкают, гладят. И просят прощения. На разные лады, каждый — по-своему. Но очень искренне.
И я прощаю.
Боже, ну конечно я их прощаю…
Как иначе?
Моя жизнь — вереница странных событий, приведших в тому, что я сейчас имею.
К семье.
А семья — это, прежде всего — люди, разные, каждый со своими недостатками. Но эти недостатки никогда не перекроют одного основного качества: любви.
Если есть любовь, то все остальное — тоже будет.
Потому — верю.
Потому — прощаю.
Потому — принимаю.
Люблю.
— Папа! Папа! Мама! — голоса детей, звонкие такие, проникают даже через хваленые звуконепроницаемые стекла окна, выходящего на бассейн.
— Поели уже, что ли? — удивляется Черный, кряхтя и поднимаясь,
Серый согласно дышит мне в затылок, я чувствую, как его губы скользят по нежной коже, заставляя ее покрываться мурашками…
Улыбаюсь, слушая смешные рассуждения Черного о преимуществах сыновей перед дочками.
И глажу живот.
Ведь девочка будет.
Сказать, что ли?
И на лица их посмотреть при этом…
О-о-о…
Это будет отличное наказание…
Изысканное, главное.
— Конфетка, — поворачивается ко мне Черный, — ты чего так улыбаешься? А?
Ладонь Серого замирает прямо на моем животе. Плоском совсем.
За окном визжат наши мальчики, им что-то строго выговаривает нянька.
А я молчу и смотрю на Черного.
С удовольствием наблюдаю, как глаза у него наполняются волнением.
— Конфетка…
Лапа Серого нагревает живот, делаясь все тяжелее.
И сам он замирает за спиной, даже дыхание сдерживает, явно что-то чувствуя.
О-о-о…
Это — отличный реванш. Телефон с камерой не взяла.
Жаль.