Придуманная жизнь

Торрес Мара

принес десерт, который мы с Ритой купили в кондитерской на углу. Рита купила слойки со

сливками, а я – плетенки с миндалем. Мы с ней и не знали, что Альвар и Блас теперь не

разговаривают с булочником.

– Видите ли, у него хлеб замороженный, и меня это сильно взбесило, – пояснил Блас.

– Да ладно тебе, вот только не говори, что все потому, что у него хлеб замороженный, замороженный хлеб везде, – поправил друга Альвар, – расскажи правду, Блас. Расскажи, что

ты не разговариваешь с ним потому, что в

День Трех Королей он не приберег для тебя

крендель с трюфелями, который ты так хотел, чем довел тебя до истерики, которая

продолжается и по сей день.

– Блин! Ведь мы покупали у него хлеб каждый день, и, по крайней мере, он мог бы

проявить чуткость в этом деле, зная, что мне очень хочется кренделя на День Трех Королей.

– Хорош, Блас, он мог бы проявить чуткость, но, если ты появляешься в пять часов вечера шестого января, как появился ты, потому что на ночь мы ушли и нам дали тысячу, то уж не жди, что этот человек оставит тебе еще и крендель.

– Отлично, а что здесь такого? Подумать только, теперь мы не разговариваем с булочником по моей вине.

– Блас, признай – из-за тебя. Ведь это ты сказал перестать покупать хлеб у этого ветреного

шалопута... И с того случая с кренделем мы вынуждены ходить за три улицы за несчастным

батоном хлеба.

– Да черт с тобой, спускайся и покупай хлеб у него, если хочешь, пожалуйста, если тебе

так нравится, а то ты говоришь так, будто это я запретил тебе.

– Именно, Блас, запретил, запретил. Ты сказал: “Начиная с сегодняшнего дня, чтоб в этом доме и не пахло хлебом, купленным у Курро, я запрещаю это окончательно и бесповоротно.”

В тот момент я никак тебе не возразил, чтобы не спорить, но должен тебе сказать, что ты

поставил меня в неловкое положение. Лично мне Курро очень нравится, и он не причинил

тебе никакого зла, а я должен переходить через дорогу всякий раз, как вижу его.

– Да ради Бога, здоровайся с ним! Что ты мне-то говоришь?

Это просто партия в теннис. Мяч перебрасывается с одной стороны на другую, не касаясь земли. Совсем запутавшись в этой “хлебной” истории, я окончательно начала думать, что любовь – это сущий ад. Уж если Блас и Альвар, живущие вместе двадцать лет, не смогли закрыть вопрос с хлебом за такой срок и вынуждены ждать, когда случайно встретимся мы с подносом со слойками и плетенками, чтобы начать его решать… и какие же еще вещи скрываются, чтобы вылезти в самый неподходящий момент?

– Кто знает, быть может, вы оба все же перестанете болтать чепуху, ведь кофе уже на столе, – положила конец разногласиям Рита.

Мы подали кофе, и пиршество в кругу друзей продолжалось, пока я не вспомнила о картах

Таро.

– Альвар, сходи, достань карты Таро.

– Веришь ли, их у меня нет. Я оставил их на днях в доме Мариеты, и забыл сходить за

ними.

– Вот, блин, какая досада, а я-то размечталась…

– Ты же

можешь бросить камни, Альвар, разве нет? – сказал Блас.

– Ну, конечно, я брошу камни, они тоже очень хороши! Придвинь-ка мне эту цветочную

вазу с белыми камнями…

Я поднялась за вазой. Вот уж никогда не представляла, что камни что-то говорят.

– Все вещи на земле говорят, дорогуша, – сказал Альвар, читая мои мысли. – Все.

Он достал две пригоршни белых камней, поднял руки и высыпал камни на зеленую покерную скатерть, постеленную Бласом. Камни рассыпались в каком-то, только им ведомом,

порядке. Альвар сконцентрировался.

– Я должен спросить у тебя, что ты хочешь узнать? Или мне самому сказать тебе все? –

задал вопрос Альвар, не поднимая от скатерти глаз.

– Как забавно.

– Пока вы играете в камушки, я приготовлю несколько кексов* – заявила Рита. Все хотят кексы?

– Я не хочу, – ответила я.

– Он с другой, – вдруг выпалил Альвар.

– Кто?

– Мой папаша!

– Альберто? Ни за что на свете.

– Он – с другой, твою мать! Здесь это ясно говорится. Вот треугольник, образованный

группой камней. Это – твоя прошлая жизнь, это – настоящая, а вот это – другое, этот камень –

он, и есть еще один, побольше, словно приклеенный к нему. Ты – маленькая, вот здесь и

далека от него. Ты была в его прошлой жизни, но в его настоящей тебя нет.

– Ты совсем дурак, или как? Я же говорю тебе – ни за что в жизни.

– Я говорю только то, что говорят камни.

– Ты все выдумываешь, говоришь мне все это для того, чтобы я разом позабыла о нем.

– Слушай, ты сама меня попросила раскинуть камни, что, не так? А теперь, если тебе не

нравится, что говорят камни, я-то при чем?

– Да пойми ты, Альвар, разве ты не знаешь, что этим топишь меня, уничтожаешь? Тебе же

отлично известно, что сказать мне такое все равно, что избить и оставить истекать кровью на тротуаре. И ты это знаешь, не так ли?

– Да, но разве ты не говоришь, что с тобой все в порядке, и ты не вспоминаешь о нем? –

вмешался Блас. – Зачем треплешься, что отлично проводишь время. А теперь, видите ли, тебе

сказали о Бето, и ты говоришь, что тебя топят… Непонятно, что ты хочешь от него услышать, Ната.

– Альвар, – продолжила я, не обращая внимания на Бласа. – Почему это я должна быть маленьким камушком, а не этим? Почему я не могу быть тем, другим? Почему именно я

должна быть этим дерьмовым камнем?

– Да потому что это так, Ната, понимаешь, это так. Ты только посмотри, Ната, разве ты сама этого не видишь? Ну, видишь? А сейчас уже нет. – Альвар сдернул скатерть со стола, и

камни разлетелись по воздуху. – Игра окончена, вы мне все надоели, я сыт вами по горло. Вы

всякий раз талдычите, чтобы я поведал вам о каких-то вещах, а потом ругаете меня,