Причина бессонных ночей
Шрифт:
Даже близко.
Никаких черноглазых монстров не существовало более в моей жизни. Они все сдохли, потому что я давно потравила их забористым дихлофосом. И теперь я — новая Яна, которой было плевать на всяких там мажористых придурков.
Я выросла!
Всё!
Правда, после увеселительной программы, девчонки не спешили расходиться, и я всех пригласила к себе на продолжение банкета. Ну а чего? Было же весело, и вечер заканчивать не хотелось, несмотря на то, что завтра на календаре был понедельник и четыре бесконечных пар
Мы предпочли жить одним днем. Тем более что папа был на работе и не планировал портить своим присутствием нашу малину.
И вот уже мы у меня. Кто-то принялся потрошить запасы надаренного отцу горячительного. Кто-то полез включать ужасы на проекторе. Кто-то достал «Имаджинариум», с явным желанием напрячь мозги. Кто-то просто болтал без умолку и травил байки.
Короче, классно было. До поры до времени...
— Ян? — одернула меня Машка, когда мы с Риткой пытались на кухне открыть трехлитровую банку с томатным соком.
— Ась? — повернулась я к подруге.
— Ты не обидишься, если я сейчас уеду?
— Я? Обижусь? Да ты чего, Хлебникова, перепутала меня с кем-то? — хохотнула я и снова принялась ковырять открывашкой крышку банки.
— Нет...
— Ну вот и осади, — сдула я с лица выбившуюся из прически прядку.
— У меня свидание просто, — пробормотала Мякиш, а я глянула, как она заламывает руки, и фыркнула.
— Парня завела, что ли?
— Ага, завела, — часто-часто закивала она и совсем по-дурному улыбнулась.
Ну, все понятно. Диагноз, как говорится, на лицо.
— И кто такой? — крякнула я, психуя, что банка так и не поддавалась мне.
— Ну... блин, ну...
— Загну, Машка! Чего блеешь, как овца? Давай, тащи своего ухажера сюда, будем смотрины ему устраивать, знакомиться и выносить вердикты, можно ли тебе вообще с ним встречаться или лучше сразу в утиль списать, — выдала я эту речь, и все девочки на кухне мне согласно закивали.
Ну еще бы.
— Да можно, Ян. И нужно. Он ведь такой! Такой...
— Нитакуся, да? — рассмеялась я, поражаясь этой удивительной человеческой метаморфозе, когда влюбляешься и одновременно энцефалопатию себе приобретаешь в одном флаконе.
— Ага. Вот только...
— Что? — свела я брови хмуро.
Но Хлебникова лишь зыркнула на меня во все глаза и принялась нервно грызть нижнюю губу.
— Ай, все равно же когда-то надо..., — тяжко вздохнула Машка, а я пожала плечами, не совсем понимая ее метаний.
— Ну так зови сюда своего Ромео, — подмигнула я подруге, и она чуть расслабилась. Но только немного.
— Ладно. Зову, — застрочила что-то в своем телефоне девушка.
А в следующий момент открывашка из моих рук вырвалась, соскочив с неподдающейся жестяной крышки, которая все же каким-то чудесным образом наконец-то выгнулась над горлышком. Вот только банка выскользнула из моих рук. Я попыталась ее ухватить, чтобы она не упала на пол и не разбилась вдребезги, заливая всё и всех
И почти справилась с этим, да только не сразу. А лишь тогда, когда часть содержимого банки все-таки пролилось на светлые блузки Машки и Ритки.
— Ой, — с сожалением выдала я, а все в кухне начали хохотать, кроме Мякиша и Плаксы.
Но я тут же взяла дело в свои руки и потащила подруг в ванную, дабы замыть следы преступления. А там уж, почти сразу Хлебниковой позвонил ее ухажер, мол, явился — не запылился.
— Как я к нему такая выйду? — захныкала Машка. — У меня томатный сок в волосах, блин! Через футболку даже лифчик испачкался. Засада!
— Секунду! Без паники! — попыталась успокоить я подруг и закричала из ванной остальным девчонкам. — Хэй, откройте дверь, там жених пришел! И предупредите, чтобы ждал свою принцессу и не высовывался лишний раз! Мы скоро...
И вернулась к делу, пытаясь как-то решить вопрос с испорченной одеждой девчонок. Да только ничего не вышло, ибо ядреный бабушкин томатный сок не желал выводиться с белых блузок и футболок. Категорическим образом!
Спустя минут десять, а то и все пятнадцать, мы все же смирились с неизбежным провалом. А я вздохнула и выдала:
— Ладно. Мой косяк, мне и решать. Сейчас я вам что-то из своих запасов принесу. Пока тут сидите и ждите, — строго наказала я подругам, которые в одних бюстгальтерах восседали на крае ванной и с укором смотрели на меня.
Но я только отмахнулась от этого всего, а затем вышла за дверь и двинула прямоходом в свою комнату, дабы быстренько отыскать замену испорченным вещам в своем шкафу.
Перешагнула порог да так и замерла истуканом, не веря в то, что вижу. Потерла глаза, но картинка не изменилась. Стояла, как приколоченная, убивая меня своей реальностью и неизбежность.
Душила.
Топила.
Резала на живую!
Да не может этого быть...
Я открыла рот и только уж было возмущенно выкрикнула, какого художника эта сутулая собака рыщет и вынюхивает по моей комнате, но голос подвел меня. А уж если быть точнее, то совсем мне отказал. Ни звука произнести не вышло. Лишь стояла, открывала рот, словно тупая рыбина, выброшенная на берег, чувствовала, как сердце колошматит где-то в горле, и в ужасе смотрела на Тимофея Исхакова.
В моей спальне.
Он стоял ко мне спиной, рядом с кроватью и кончиками пальцев водил по подушке.
— Миленько тут у тебя, — услышала я его голос, чуть хриплый и насмешливый. И он искромсал меня не хуже острой бритвы.
А я едва ли впервые в жизни не схлопотала апоплексический удар от обуявшей меня паники. Потому что именно там, под этой чертовой подушкой лежал мой личный дневник, половину страниц которого уже были вдоль и поперек исписаны мною. И все бы ничего, да только текст был слишком личным, таким, с которым даже к священнику на исповедь не пойдешь.