При блеске дня
Шрифт:
— Тут сплошная муть! Ничего толком не проработано! — возразил он уже гораздо спокойнее.
— Так и задумывалось. Посуди сам: после ссоры она от него убегает, в ярости снимает номер в гостинице, и что же? Все кажется странным и неправильным. Даже люди вокруг странные, творят невесть что. Она ловит обрывки каких-то безумных разговоров… Все как во сне: зловеще, бредово. Она не знает, то ли сошла с ума, то ли это правда. И мы тоже не знаем…
— Мы должны знать, — перебил меня Адонай. — Мы снимаем кино, а не пишем мудреный рассказ. Зритель должен понимать все без исключения.
— Да Бога ради, позволь
— Нет у него воображения.
— Оттого что мы все разжевываем и раскладываем по полочкам, публика уже зевает в кино! Хорошо, пусть мы работаем для идиотов. Но ты допускаешь грубейшую ошибку, считая их еще глупее, чем они есть. Так давай же и сами повеселимся, и порадуем более умного зрителя. Не говори мне, что не сможешь такое снять.
— Нет-нет, если ты так все и задумывал, я прекрасно смогу это снять, — пробормотал Адонай, не глядя на меня. — На самом деле я однажды и сам хотел сделать такое кино… очень субъективное. Герой, невротик, намерен покончить с собой, и ему постоянно кажется, что вокруг происходят преступления и убийства и мир полон насилия. Тогда, понимаешь ли, мир еще не был полон насилия. Я был молод и наивен, жил на родине, а не в чужой стране, где меня приютили из милости и потехи ради.
Адонай выглядел маленьким и несчастным, я сразу вспомнил, как Элизабет назвала его глазки обезьяньими.
— Георг, вчера я принял снотворное, которое толком не подействовало, — сказал я. — А ты знаешь, каково это. Я сегодня не в лучшей форме. Прости, если был резок. И напрасно я сказал тебе, что история мне наскучила. Хотя, как я уже говорил, ты неправильно меня понял. Я не извинялся за плохой сценарий, а лишь объяснял, что происходит в глубине моей души. Обещаю, если все будет хорошо, на следующей неделе я вернусь в город с готовым сценарием, по которому ты с удовольствием снимешь фильм. И если ты доволен Элизабет, она будет довольна тобой, Георг. Все условия для плодотворной работы.
Вместо того чтобы ворчать, Адонай смотрел на меня новым взглядом блестящих печальных глаз: как на своего первого друга в этой стране. Подобно большинству людей, добившихся успеха и нацепивших личину эдакого сурового нелюдима, в душе Георг оставался грустным и одиноким человеком. Приехав сюда и начав жизнь практически с нуля, во враждебной среде, он наверняка проглотил множество обид и унижений. Однако он всей душой любил кинематограф: это было его призвание.
— Я поговорю с Брентом про гостиничные сцены, — тихо произнес он. — Хорошо бы ты рассказал о них Элизабет, чтобы к следующей встрече с Брентом она тоже все понимала. Приходи ко мне в гости — я приготовлю вкусный ужин, мы все обсудим и побеседуем о настоящем кино. Если эта картина соберет хорошую кассу, возможно, нам позволят еще поэкспериментировать. — Он взял сценарий, встал и аккуратно стряхнул пепел с халата. — Я когда-то был женат. Тогда все было по-другому. Я возвращался домой и мог поговорить. Теперь у меня много любовниц, а поговорить не с кем. Чем ты занимаешься, Грегори?
— Да ничем, — ответил я. — В основном вспоминаю былое.
— Этим страдает большинство англичан. Их внутренние лица — истинные — всегда обращены в прошлое. Их жизнь заканчивается в двадцать один. Тебе бы жениться, друг, пока еще нравишься женщинам и можешь выбирать.
Когда я оделся и сел работать, прошла уже добрая половина утра. В тяжелой голове по-прежнему гуляло снотворное, однако я не разгибался до часу дня. Все это время меня не покидало чувство, что половина моей души по-прежнему с Элингтонами, в Браддерсфорде, но ведь не зря я профессионал: не обращая внимания на эту половину, я упорно выписывал все новые и новые приключения моей обольстительной, агрессивной и ненастоящей леди, чья жизнь на кинопленке, казалось, теперь принадлежала не мне, а Бренту, Элизабет и Адонаю. Странно: мне в самом деле все меньше нравилась эта роковая красавица и ее нелепые выходки.
Внизу меня уже ждала Элизабет. Она надела огромные очки в роговой оправе, достойные китайского философа, и сквозь них с восторгом читала «Таймс».
— Вот это реклама, Грег! — воскликнула она. — Я и забыла, какая она потрясающая… английская до мозга костей. В Америке я любила только варьете. Как было бы здорово все это смешать: провинциальных аристократок с луковицами нарциссов и эрдельтерьерами, отставных майоров-садоводов и тамошних «звезд шоу-биза»! Ты не выспался, милый?
— Нет, — кивнул я. Мы вошли в столовую. — Я слишком увлекся сновидениями. А потом меня бесцеремонно разбудил Адонай, когда я еще не был готов к дневному свету.
— Он мне сказал, что вы позавтракали вместе и обсудили сценарий. Они с Джейком Вестом уже укатили.
Мы заказали обед, и я предупредил Лиз, что в меню все блюда выглядят куда лучше, чем на столе. Обедающие за соседними столиками дамы с любопытством косились на кинозвезду, пытаясь разглядеть ее в дневном свете. Я почти слышал, как они говорят своим мужьям, что выглядит она немного старше, чем они ожидали.
— Кстати, — произнесла Лиз с виноватой ноткой в голосе, — не думай, что теперь мы остались одни. Я получила телеграмму. Сюда едет Лео Блатт.
— Лео Блатт! — Я пронзил ее гневным взглядом, словно это было ее рук дело. — Здесь он нам не нужен. По крайней мере мне.
— Он хочет повидаться с нами обоими, — сказала Лиз. — В конце концов он мой агент.
— Но не мой! — буркнул я.
— Когда-то был, разве нет? Вроде ты что-то такое рассказывал. И вообще ты же сам нас свел. Сказал мне, что он лучший агент в Голливуде. И я по-прежнему так считаю.
— Я даже не знал, что он здесь, — проворчал я.
— Он вылетел за день до меня. В Лондоне мы, конечно, разминулись. Вот он и решил приехать всего на пару часов…
— Почему он не мог дождаться тебя в Лондоне? — спросил я, хотя прекрасно знал манеру Блатта: он и не спрашивал Лиз, хочет ли она его видеть, просто поставил ее перед фактом. — Впрочем, надо же ему как-то отрабатывать свои бешеные гонорары. Поездка из Лондона в Корнуолл ради короткой встречи с нами едва ли не единственный способ доказать, какой он прекрасный агент. Дома он, верно, установил бы прожектора на верхушку «Радио-сити» или воспользовался бы военным флотом.
Элизабет моя речь не насмешила. Она обдала меня ледяным взглядом.