При блеске дня
Шрифт:
Лаура кивнула:
— Какой вы догадливый, мистер Джок. Я бы с удовольствием перекусила.
Лаура принялась за еду, нам с Джоком полегчало, по крайней мере мне точно полегчало, и мы возобновили беседу. Поезд уже полз по долине — зеленой впадине среди известняковых кряжей. Около двенадцати мы прибыли на крошечную станцию Пикли. Как только поезд поехал дальше, на нас опустилась тяжелая тишина знойного летнего полдня. Джок вел нас по полям к тому месту, где мы договорились встретиться с Элингтонами. Лаура восторженно скакала вокруг нас, точно щенок с танцующими глазами. (Тогда я впервые заметил, что у нее очень красивые глаза — теплый блестящий янтарь.) Мы с Джоком молча шагали
Впереди показались два знакомых силуэта. Путники несли тяжести и двигались очень медленно, поэтому мы скоро их нагнали. То были Стэнли Мервин с женой. Лицо художника под копной белых волос было кирпично-красное и блестело от пота, да и его пухлой спутнице явно было очень жарко.
— Какие люди! — вскричал Мервин. — Мы встали в шесть утра, и если б я знал, сколько времени занимает дорога от Балсдена до Пикли в воскресенье, ноги бы нашей тут не было! Вы поглядите на мою женушку — пудинг на водяной бане, да и только! А ты как себя чувствуешь, голубка? — серьезно обратился он к Лауре, пожимая ей руку.
Лаура сразу сообразила, что перед ней милый и презабавный дядя. С широкой улыбкой она ответила, что чувствует себя прекрасно.
— Оно и видно, — подмигнув, сказал Мервин. — А вот я сейчас сварюсь.
— Конечно, так нагрузился! — воскликнула его жена. — Ты ведь не будешь сегодня рисовать, так зачем мы потащили твои пожитки? Все, я сажусь. — Она уселась на траву среди маргариток, Лаура села рядышком.
Мервины взяли с собой изрядное количество еды, не говоря уже об этюднике и прочих художественных инструментах. Мы с Джоком взяли у них часть груза и начали делить между собой.
— Ну нет, ребята, я еще не старик! — запротестовал Мервин.
— Но и не юноша, — заметила его жена, помогавшая Лауре плести венок из маргариток. — А все-таки какой чудесный день! Только не кури, Стэнли, пока не отдышался.
— Тебе лишь бы запрещать, — добродушно проворчал Мервин, — то одно нельзя, то другое! Небось в свободное время списки составляешь: нельзя курить, когда запыхался, нельзя пить, когда жарко, нельзя работать, когда устал, нельзя спать, когда надо работать. И так далее, и тому подобное.
— Никто тебя не слушает, — сказала его жена.
— Я слушаю! — заявила Лаура. — По-моему, он очень смешной.
— Так и есть, дитя, — кивнула миссис Мервин. — Животик надорвешь.
— Пора идти дальше, — сказал Джок и принялся нагружаться. Я последовал его примеру.
Мы с Мервином чуть отстали от остальных.
— Вообще-то моя благоверная права. Напрасно я столько всего взял, работать-то не буду. Я здесь бывал пару раз, но ничего путного у меня так и не получилось. И у этих академистов тоже ни черта не выходит, когда они сюда с полными телегами полотен и красок приезжают: хотят, понимаешь, Пикли-Скар во всей красоте запечатлеть. Я бы за такие работы и гроша не дал. — Он окинул пейзаж взглядом знатока. — Эту известняковую землю надо рисовать карандашом, и больше ничем. Серый, зеленый, а потом — когда солнышко лизнет, — тут такие розовые оттенки появляются, что глазам своим не веришь. Передать их невозможно. А нет цвета — нет картины. Знаю, — обратился он к пейзажу, — ты меня нарочно дразнишь, хочешь, чтоб я еще разок попробовал. Даже не подумаю! — Тут он умолк ненадолго. — Или сделать пару эскизов?..
Я засмеялся:
— Часто вспоминаю ваши слова про то, что, бросив торговлю шерстью и занявшись любимым делом, вы стали самым счастливым человеком в Йоркшире.
— Верно, малый. Я только об одном жалею: что не начал раньше и потратил столько времени на ерунду.
— Говорите, — сказал я.
— Если почувствуешь, что внутри у тебя что-то бьется и донимает тебя днями и ночами напролет, брось все и попытайся это выпустить. Жизнь-то твоя, малый, так что не слушай никого и делай как знаешь. Ежели ты эту маету не выпустишь наружу, она тебе внутри все разворотит. А как выпустишь, так сразу оживешь — пусть на ужин будет один хлеб с подливкой. Это куда важнее, чем думают богатеи, от которых за версту несет деньгами. Они только и знают, что зарабатывать да тратить: покупают то одно, то другое, лишь бы живыми себя почувствовать. Но на самом деле они ни черта не видят, не слышат и не чувствуют. Они сами себя заточили в тюрьму, да не просто в тюрьму — в одиночную камеру!
— Про мистера Элингтона я бы так не сказал, — заметил я, догадываясь, что и Мервин о нем другого мнения. Мне захотелось узнать какого.
— О чем речь, он совсем не такой! Я говорю про больших людей, вроде моего прежнего босса — он теперь сэр Джозеф Рэбисон. Через два или три года после увольнения я встретил его в Лидсе. Он спросил, как мои дела. Ну, я и ответил, что поселился в домике у Бродстонской пустоши, пишу картины, живу на тридцать шиллингов в неделю. Он посмотрел на меня и говорит: «Раньше, когда ты с нами работал, тебе куда лучше жилось». А я ему: «Нет, не лучше. Такое счастье, как у меня, ты ни за какие деньги не купишь, даже если свое дело продашь». Он тогда очень удивился. Но Джон Элингтон совсем другой. Беда Джона в чем… он наш человек, который никогда не занимался тем, чем хотел. Может, потому что плохо хотел. Он из тех людей — я только пару таких знаю, — кто пытается и деньги заработать, и про свои увлечения не забыть. Все равно что по канату идти. Дурного в этом ничего нет, если равновесие умеешь держать. Но тяжело это — земли под собой не чуять. А если толкнет кто? Полетишь вниз и, чего доброго, шею свернешь. Джон молодец, и семья у него хорошая, но нынче он уже не тот, что прежде… Если в торговле дела пойдут еще хуже, не знаю, сколько он протянет. На твоем месте я бы не брал с него примера, малый…
Мы шли по фермерской земле — впереди ферм больше не было на несколько миль, — и я знал, что скоро мы выйдем на тропу, в конце которой через четверть мили будет развилка: по левой тропинке можно забраться на вершину утеса, а по правой — спуститься к лесу и ручью у подножия.
— Я небось уже говорил, — продолжал Мервин, когда мы покинули фермерскую землю, — но скажу еще раз. Коли тебе нравятся сестры Элингтон — и я пойму, если они все тебе одинаково любы, — выбирай младшую Бриджит. Хорошая девчурка, и характер у нее правильный. Порой, конечно, рычит, как тигрица, но ее избраннику повезет. Вот только даю десять к одному, что Бриджит выберет какого-нибудь олуха и наглеца. Она с ним и в огонь и в воду… Моя женушка тоже так думает, а уж она знает, о чем говорит, — сама такая. Кажись, вон они!
В тени двух низкорослых деревьев, справа от развилки, сидели Элингтоны: отец и мать семейства, Джоан, Ева и Бриджит. (У Дэвида началась аллергия, и он остался дома, к счастью, как потом выяснилось.) В золотых лучах солнца нам открылась очаровательная картина: на траве сидели девушки в летних платьях пастельных тонов — Джоан в голубом, Ева в розовом, Бриджит в желтом. Казалось, от них веет улыбчивой, домашней праздностью, легкостью и уютом 60-х, и у одной из девушек в руках непременно должен быть новый томик Теннисона.