Предначертание
Шрифт:
– Или чтобы жениться вообще.
– Иногда необходимо нарушать правила для того, чтобы оставаться самим собой. Поэтому я очень ценю людей, умеющих делать это. Тем больше, чем отважнее и безогляднее они это делают.
– Должна ли я понимать это так, что вы предпочитаете ни к чему не обязывающие отношения с женщинами, чья репутация невосстановима?
– Предпочитаю сам решать, обязан ли я чем-либо кому-нибудь – и до какой степени. И что представляет из себя чья-нибудь репутация, с которой мне захочется
Кажется, я понимаю, что ты решил, подумала Рэйчел, чувствуя, что опять, уже неизвестно в который раз, неудержимо краснеет и мысленно благодаря Бога за то, что свет фонаря над крыльцом дома скорее сгущает темноту, нежели освещает что-то. Сердце её колотилось у самого горла, но она протянула Гурьеву обе руки – так, словно предупреждение, прозвучавшее только что, не имело к ней ни малейшего отношения:
– Спасибо за чудесный вечер, Джейк. За мной давно никто так не ухаживал.
– Я старался, – честно признался Гурьев, целуя её руку и еле сдерживая рвущееся наружу желание обнять молодую женщину.
– Да, для сбежавшего из джунглей Амазонки совсем недурно, – кивнула она.
– Спасибо, леди Рэйчел.
– Вам совсем не обязательно говорить «леди», когда нет посторонних, Джейк, – тихо проговорила Рэйчел. – Главное, ничего не придумывайте себе. Не забывайте, что мы… партнёры, – она подняла на него взгляд. Крошечная заминка не ускользнула от его внимания, но Гурьев приказал себе не сметь сосредотачиваться на этом. Пока. – Договорились?
– Да, Рэйчел. До завтра.
– До послезавтра, Джейк. Спокойной ночи.
Гурьев поклонился и стремительно сбежал по ступенькам вниз. Рэйчел услышала, как хлопнула дверца, застрекотал мотор, и звук этот растаял в темноте. Она вздохнула, опустила голову и шагнула через порог.
Лондон. Апрель 1934 г
Гурьев сел в такси на переднее сиденье. Шофёр удивлённо на него покосился, но не возразил. Гурьев повторил адрес, и они тронулись.
Русский, решил Гурьев, рассматривая таксиста. Вот точно – русский. Мой тип. А что, рискнём? И он беззаботно засвистел мотив «Варяга».
Реакция не заставила ждать себя слишком уж долго, – к середине первого куплета шофёр нажал на тормоз так, что со всех сторон раздались возмущённые вопли клаксонов. Гурьев посмотрел на вытаращившегося на него шофёра и усмехнулся, забросив следующий крючок:
– Немножко подзабыли, как красиво швартоваться, не так ли, господин капитан? – первым начал он по-русски. – Ну, это ничего. Это службишка, не служба. Дело поправимое.
– Вы… кто? – хрипло спросил шофёр, тоже по-русски.
– Гурьев. Яков Кириллович. Будем знакомы, господин капитан? – он развернулся лицом к шофёру и протянул тому правую руку, – ту самую, на которой браслет.
– Господин Гурьев? Или
– Сочту за честь стать вам товарищем, господин капитан, – рука его упрямо висела в воздухе.
Шофёр, видимо, всё ещё колеблясь, взял руку Гурьева и чуть повернул, рассматривая браслет. И, приняв пароль за верный, кивнул:
– Осоргин. Вадим Викентьевич. Капитан второго ранга, минный крейсер «Переславль», Черноморский флот. Ныне, кажется, краснознамённый?
А вот теперь пришла очередь Гурьева удивляться.
– Не может быть, – он так сдавил руку Осоргина, что тот поморщился против воли. – Не может быть.
– Ну, отчего же, – печальная усмешка искривила губы моряка. – И небывалое, как известно, бывает. А вы разве…
Гурьев знал. Перед ним сидел человек – живая легенда. Капитан Осоргин, уведший свой корабль из-под носа у красных, взяв на борт всех, кого мог утащить из охваченного паникой Новороссийска. Осоргин, протянувший на двух винтах и одной турбине через Дарданеллы и всё Средиземноморье – до самого Гибралтара. Не может быть, подумал Гурьев. Просто не может такого быть. Таких совпадений не бывает. Вот не бывает такого, и всё.
– Я думал, вы в Париже.
– Я тоже так сначала думал, – вздохнул Осоргин. – А зачем? Не люблю я французский… Несколько моих офицеров остались там. А остальные, кто со мной, – сюда. Теперь здесь вот… перебиваемся. Кому повезло, кто помоложе был – под торговый «юнион джек». А кто рылом не вышел – под шашечки пожалуйте.
– Пройдёмся ещё под Андреевским, господин капитан, – озорно улыбнулся Гурьев. – Давайте поедем, поднимемся ко мне. Посидим, как у нас, флотских, положено.
– Я за рулём, – усмехнулся невесело Осоргин.
– Ничего, Вадим Викентьевич, – Гурьев отпустил его руку. – Переночуете у меня, места хватит. А с завтрашнего утра вы на службе. Поедем. Я всё объясню.
– Гурьев, – Осоргин прищурился, посмотрел в лобовое стекло. – Гурьев. Легенда Корпуса. Единственный, кажется, в истории флота мичман при выпуске. «Гремящий», кажется? У Эзеля где-то их потеряли. Откуда браслет?
– Шестерых спасли датские рыбаки. Его не спасли, а браслет он велел передать мне. Браслет и наградной «Браунинг». Полозов и передал. Константин Иванович Полозов.
– Его плохо помню. Неважно. Как это произошло?
– Приняли бой с «Аугсбургом» и «Бременом». Шансов было – ноль, не мне вам объяснять. Но не сдались.
– Погибаю, но не сдаюсь, – Осоргин кивнул и снова взглянул на руку Гурьева с браслетом. – Ах, как это романтично, – погибаю, но не сдаюсь. Что ж, Яков Кириллович. Поехали, пожалуй.
Они остановились у дома, где находилась студия, снятая Рэйчел для Гурьева. Осоргин закрыл машину, и они поднялись наверх.
Гурьев быстро собрал на стол, открыл бутылку виски: