Предел Адаптации

Фрюс Иван

Она помолчала.

— Поэтому. Сегодня вечером, после всех процедур, ко мне по одному заглянут: Лукьянов, Сомов, те, кто был ближе всего к роевому удару, и те, кого назовут командиры. Остальные — по желанию. Я знаю, что вы сейчас дружно решите, что нам и так нормально. Но потом, через пару месяцев, начнутся сны, вспышки, крики в казарме.

Она пожала плечами.

— Это меня бесит. Я люблю спать. Поэтому приходите заранее.

По залу прошёл нервный смешок.

— Разбор закончен, — сказал Рубцов. — Через час —

медосмотр тех, кого зовут, остальным — ужин и казарма. Завтра — занятия по плану.

Он уже собрался уходить, но обернулся.

— И ещё.

Майор ненадолго задержал взгляд на каждом.

— Это была ваша первая операция. Не самая тяжёлая, поверьте. Но настоящая. Вы её выдержали. Те, кто жив и может ходить, — уже не те, кто неделю назад впервые надел бронежилет. Привыкайте к этой мысли и к ответственности, которая с ней идёт.

Казарма вечером напоминала улей, в котором кто-то пролетел паяльной лампой.

Сверху — те же двухъярусные койки, те же тумбочки.

Снизу — все более натянутые лица.

Кто-то сидел на краю кровати, тупо глядя в одну точку.

Кто-то с головой ушёл в чистку оружия — привычное дело успокаивает.

Кто-то, наоборот, громко шутил, перебарщивая, как человек, который оглох от собственного страха и теперь пытается перекричать тишину.

— Слышь, Пахом, — Данил, лежа на своей койке, уставился в потолок, — как думаешь, там, наверху, есть какой-нибудь бог роевых технологий?

Пахом, смазывая затвор, хмыкнул.

— Если и есть, то он точно не про нас. — Он скривился. — Хотя… может, мы для него как муравьи в банке. Бросил туда пару дронов и смотрит, кто выживет.

— Оптимистично, — заметил Илья. — Особенно перед сном.

— С позитивом надо смотреть на вещи, — философски сказал Пахом. — Иначе с ума сойдёшь.

Лукьянов лежал, глядя в потолок. Руку, живую, он прижимал к груди. Вторую, перебинтованную, уложили на подушку. Лицо было серым, но в глазах горел какой-то злой огонёк.

— Я же, сука, говорил, что хочу красиво… — начал он.

— Возвращайся сначала домой, — перебил его Артём, устроившись на своей нижней койке. — А потом уже будешь выбирать, как красиво.

Он помолчал.

— Иди к психологу, Дим. Серьёзно. Она не так страшна, как кажется.

— Ты что, уже записался? — удивился кто-то.

— Нет, — честно сказал Артём. — Но думаю об этом.

Эйда внутри отреагировала:

Психологическая разгрузка снижает вероятность долговременных нарушений. Рекомендую.

Рекомендатель нашёлся, — мысленно буркнул он. — Ты сама мне мозги перепаиваешь по ночам, и ещё переживаешь за их сохранность.

— Ты вообще стал странный после леса, — заметил Данил. — Сначала драки на выпускном, теперь по люкам прыгаешь, коробки обезоруживаешь… Может, тебя там ночью

инопланетяне подписали на премиум-подписку?

— Тебя тоже забрать? — спокойно спросил Артём.

— Не, — Панфёров поднял руки. — Я старый добрый смертный человек, судя по всему. Мне ещё внукам рассказывать, как я в бронемультике сидел.

Он перевёл взгляд на своих ботинки.

— Тём, — уже тише сказал он, — спасибо, что до люка добежал.

Он замялся.

— Если бы он к нам вышел… я ж там один с железками сижу. Захоти он — и всё, оператор Панфёров превратился бы в фарш.

— Ты мне ещё цветы пришли, — сказал Артём. — На гражданке. В часть не надо, тут не оценят.

— На гражданке я тебе пришлю налоговую, — буркнул тот. — Чтобы тебе не скучно было.

Прошло несколько месяцев.

Сначала казалось, что каждый день после операции будет таким же острым, как те первые сутки.

Но армия умела шлифовать острые углы — уставом, режимом, работой.

Утренние подъемы, физо, стрельбы, занятия в тренажёрах, новые сценарии в VR — где они снова и снова проигрывали различные варианты засады, работы с роем, взаимодействия с БОТами.

Иногда их роту гоняли на охрану периметра, иногда — на короткие выходы в поле, где ничего не происходило, кроме дождя и грязи.

Пахом сочинял теории заговора о том, как высшее руководство специально чередует ад и рутину, чтобы солдаты не привыкли ни к тому ни к другому.

Лукьянов за это время научился работать одной рукой лучше, чем некоторые двумя — Эйда периодически подмечала у Артёма, как тот адаптируется чисто человеческими силами: переучивает хват, меняет стойку.

Сомову поставили протез глаза — грубоватый, но рабочий.

Он теперь шутил, что видит мир в два раза честнее.

Дроздова не стало.

О нём говорили мало.

Сначала — часто, с горечью. Потом всё реже.

Но его койка ещё долго оставалась пустой, и каждый раз, проходя мимо, кто-то автоматически останавливался взглядом.

Артём за эти месяцы как будто чуть вытянулся, стал суше.

Челюсть окрепла, в движениях прибавилось той экономной плавности, которая появляется у людей, постоянно работающих на грани силы и усталости.

Выносливость, поднятая Эйдой, позволяла ему бегать кроссы и марш-броски так, как остальные только матерились.

Резерв помогал в самые тяжёлые участки, когда нужно было добежать, доползти, дотянуть.

Боевой анализ включался на полигоне и в VR автоматически: стоило ему увидеть чужую стойку, хват оружия, — мозг тут же докручивал, откуда придёт удар, и как человек будет двигаться.