Правитель империи
Шрифт:
Трудно говорить не по бумажке. Да, во-первых, не знаешь аудиторию. Ну, совершенно не знаешь. Еще студенты — туда-сюда. Но ведь будут и родители. И пресса. М-да. И потом — говорить и думать на чужом языке. И все же — без бумажки. „В ассамблеях по бумажке говорить запретить, дабы дурь каждого видна была“. Мудрый царь был Петр… Значит, так, от истоков славянства и до наших дней. Это ясно. На чем акцент делать вот вопрос. Положение женщины? Оно так, эта проблема сейчас в прессе здешней весьма яростно дебатируется. Сравнительный анализ? Может быть… Или остановиться на перспективах развития „третьего мира“? И в качестве примера
Увидев, что Аня сбросила с себя простыню, он отложил бритву, подкрался к ней, поцеловал шею, плечо.
— Витька, отстань! — Аня засмеялась, отошла от него на несколько шагов. — Придумал тоже — миловаться, когда через пять минут за нами придут.
Виктор снова подошел к ней, улыбаясь, обнял. Она вновь увернулась от него, отбежала: «Сейчас как дам по уху! И никакой дипломатический иммунитет не поможет».
Виктор вновь направился к ней, растопырив руки.
— Мамочка! — взвизгнула Аня и бросилась по лестнице на бельэтаж.
В этот момент раздался мелодичный звонок у входной двери. «Сейчас идем!» — крикнул Виктор.
— Что, съел, «братишка»? — Аня спустилась вниз, быстро надела изящный бело-голубой костюм — брюки клеш, матроска с отложным воротничком, стала причесываться. Виктор торопливо добрился, растер лицо одеколоном, сидел на стуле у входа, ждал жену.
— Ты их не очень пугай своими шуточками, — заметил он.
— Ты что же думаешь, они шуток не понимают? — возразила Аня.
— Я не студентов имею в виду, — почти сердито сказал Виктор. Студенты все поймут. А вот пресса, которая будет ловить каждое наше слово, та может исказить все, что хочешь. И еще добавить то, чего вовсе не было.
— Слушаюсь! — весело крикнула Аня, подходя к Виктору. Ваше указание будет выполнено, товарищ командир нашей семейной лодки. Да я им щас, да мы им щас, всем этим щелкоперам!
Университетская столовая была огромная, светлая, чистая. На выбор предлагалось не так уж много блюд. Виктор и Аня набрали всего понемногу, интересно было продегустировать «студенческие харчишки». Проход вдоль витрин с блюдами завершался, как обычно, кассой, за которой сидела пожилая, улыбающаяся негритянка. «Это первая черная, которую мы здесь увидели, отметил про себя Виктор. — Значит, обучение для них здесь, как я думаю, закрыто».
— За вас уплачено, — негритянка вернула Виктору ассигнацию, которую он положил на кассовый прилавок. — И за вас тоже, — негритянка кивнула Ане.
Хотя столик был небольшой — на четверых, но за ним со своими подносами разместились все пятеро: Аня, Виктор, Эрнест, Ивон и Джудит.
— Вы в России сколько раз в день едите? — с осторожной улыбкой спросила Ивон. Аня с удивлением смотрела на американку.
— Сколько раз хотим, столько и едим, — тихо, но с явным вызовом ответила Аня.
— Вы на нее не обижайтесь, — вступилась за подружку
— Мы всегда заботились прежде всего о защите нашей революции, продолжала тихо Аня. «Щеки пунцовые, первый признак волнения», — думал, глядя на жену, Виктор. — Ибо «грош цена той революции, которая не умеет себя защитить». А как ее защитить? Строить тяжелую индустрию. И мы ее строим, строим. Ведь нам всегда угрожали — то Антанта, то Гитлер, то атомная и водородная бомбы. денег у страны на все не хватает. Ведь если в сельское хозяйство и в легкую индустрию вложить нужные суммы, и нехватки не будет, и очереди исчезнут. Пока таких сумм, увы, нет. А внешние займы чреваты. Азы политэкономии.
— И азы политики, — добавил Виктор. — И вы и мы тратим миллиарды на вооружение. Если бы обратить их на мирные нужды, можно было бы сделать счастливыми сотни миллионов людей.
— Мы считаем, что этого не хотите делать вы, — срывающимся баском произнес Эрнест.
— Мой юный друг, — Картенев прищурился, заговорил медленнее обычного. — Что значит «мы считаем», «вы считаете»? Есть на свете такая упрямая штука — факты. Возьмите наши мирные инициативы только последних лет. Ни одну из них ваша администрация не поддержала. заметьте, ни единую!..
У выхода из столовой их встретили два парня. У обоих лица заросли обильно волосами от виска до виска. Одеты они были в довольно потрепанные джинсы и безрукавки. Ноги были босыми. Парни о чем-то вполголоса совещались.
— нам сказали, что вы из русского посольства, — обратился к Виктору тот, что был пониже.
— Да, это так, — подтвердил Виктор.
— Очень рад, — парень протянул Виктору руку. Бенджамин Девис, председатель студенческого комитета «Против ядерной смерти». Наш университет расположен в предместьях Чикаго. Мы приехали пригласить вас выступить у нас в понедельник. Вы сможете?
«Возвращаться домой нам все равно нужно через Чикаго, подумал Виктор. — Почему бы и не выступить, если приглашают?».
— В какое время? — спросил он.
— Ровно в полдень, если вам это подходит, — быстро ответил Дэвис. Спасибо, мы вас будем встречать у южного въезда в кэмпус в половине двенадцатого в понедельник.
Дэвис помахал всем рукой и через минуту исчез вместе со своим молчаливым спутником. Меж деревьями несколько раз мелькнул их старенький фольксваген, и все стихло…
Вечером в актовом зале собралось около тысячи студентов. На сцене по обе стороны от вице-ректора расположились иностранные представители. Трое были из Африки, трое из Латинской Америки, и двое — из Европы. Виктор оказался между африканцем и европейцем. Процедура была продумана до мельчайших деталей. Однако случилось непредвиденное. Когда вице-ректор представлял третьего африканца, у правого входа в зал послышался шум. Он постепенно рос, пока в зал не вошли с громкими криками человек десять-двенадцать. Все они были в черных полумасках. Передние несли транспарант, на котором большими буквами было написано: «Черномазые, убирайтесь прочь в свою вонючую Африку!». Из выкриков выделялись: «Назад, на деревья, — поближе к бананам!», «Кандалы и наручники — лучшая одежда для черных!», «Да здравствует ЮАР!».