Правитель империи

Бенюх Олег

Уже в фойе Виктора и Аню нагнал парень борцовского телосложения. Он откашлялся. Заговорил страстно, быстро: «Вы не судите по нашему колледжу о всех студентах страны. Здесь учатся в основном отпрыски „денежных мешков“. Я ни за что в жизни сюда бы не попал, если бы не благотворительный фонд моего штата для одаренной молодежи. Но таких, как я, здесь всего 19 человек. Девушки и юноши настоящей студенческой Америки, поверьте мне, это сила. Они против войны. они против расизма. Они хотят дружить с молодыми ребятами из Советского Союза. так и передайте дома — мы хотим жить в дружбе».

Он крепко пожал руку Виктору и Ане и исчез в одном из коридоров.

На улице одинокий пикетчик уныло отмеривал шаги. Светила огромная, ласковая луна. Сквозь

дремотную тишину кэмпуса изредка, как бы нехотя, пролетали призывные трели каких-то птиц. Пролетали и замирали в кронах деревьев. Аня и Виктор прогуливались перед сном по дорожке вдоль баскетбольных площадок. Чей-то голос из кустов позвал негромко: «Ты идешь, Паула?». И снова все стихло.

«Как хорошо, что здесь есть такие парни, — подумала Аня. — Только вот много ли их?». Вслух сказала:

— Странно как-то. Что, спят все, что ли? При такой луне, при таком тепле, при таких райских запахах?

— Вот как раз сейчас ты очень ошибаешься, — тихонько рассмеялся Виктор и, чувствуя, что рука Ани, которую он держал, напряглась, быстро поцеловал ее в щеку, потом в губы. Просто им здесь надоедает за день. И сейчас они сели в машины и разъехались кто куда. На озера — помнишь, мы довольно долго ехали вдоль них. В местные пабы. На киностоянки. наконец, просто куда-нибудь в окрестные леса. ты помнишь, как мы с тобой любили бродить летом ночью при луне по Нескучному?

— Тоже мне, публика! Бензин не жалеют, шляются в своих автоколымагах по ночам, — проворчала Аня. И, отвернувшись от Виктора, улыбнулась. Ибо сама сознавала, что не права…

— Как ты думаешь, много здесь таких парней, как этот, последний? все же не удержалась она от вопроса.

— Хотел бы надеяться, что немало, — ответил Картенев. Очень хотел бы…

И еще он подумал, что на чикагском телевидении ему выступать было куда интереснее, чем в этом сытом и таком благополучном, таком безмятежном «Храме наук». В тысячу раз труднее. Но и интереснее. Тогда последний телефонный вопрос был, пожалуй, единственным нейтральным, не враждебным. «Сэр, что произвело на вас наибольшее впечатление в Америке?» Картенев молчал, задумавшись. Ведущий мельком взглянул на часы.

— На ответ у вас есть двадцать пять секунд. Итак, что произвело на вас самое сильное впечатление в этой стране?

— Да, да, — словно перебирая в уме воспоминания, сказал Виктор медленно, негромко. — Конечно, встречи с американцами.

Если бы время позволило, он рассказал бы о мимолетной встрече в Бауэри. Они ехали на автомобиле в Нью-Йорк с Левой Елиным, вторым секретарем консульского отдела. В город попали в начале шестого вечера. Час «пик» только начинался, но машины уже ползли со скоростью сонной улитки. Ему захотелось размяться. Лева оставался за рулем, а Виктор вышел и побрел по тротуару вдоль каких-то довольно мрачных строений — не то складов, не то покинутых жильцами домов из-за их явно аварийного состояния. Прямо поперек тротуара лежали люди. Стояла теплая осень. Лежавшие спали, курили, спокойно разглядывали вереницы автомобилей. Одеты они были по-разному: в старые, видавшие виды тройки и дырявые свитера и изрядно потрепанные джинсы. У одних под головой лежал кирпич, другие укрывались несколькими толстенными газетами. Трудно было определить возраст этих людей. Все были с могучей щетиной, темно-серыми от пыли и сажи лицами. И никто не обращал никакого внимания на «одинокого чудака», который по своей собственной доброй воле решил глотать клубы копоти вони, дабы «познать истину». так Виктор сам думал о себе и, улыбаясь, неспешно продолжал идти. Он не заметил, как перед ним возникла фигура высокого, тощего старика. С красными воспаленными веками, длинными космами сальных седых волос, одетый в неопределенного цвета рваную рубаху, в пижамные штаны, которые поддерживала повязанная поверх них бумажная бечевка, он являл собой в высшей степени странное и, вместе с тем, живописное зрелище. Картенев остановился. Какое-то время они изучали друг друга.

— Извините,

ваша честь, — заговорил неожиданно приятным баритоном старик, — некоторым образом сижу на мели.

— Как же это? — решил поддержать разговор Виктор.

— Не выдержал жизненных бурь, потерпел кораблекрушение.

— Кем вы были по профессии?

— Кем я только не был! — он пожевал прокуренными зубами, помолчал. От управляющего компанией морских перевозок до подметальщика улиц.

— А семья?

— Моя команда — жена. дочь — вся пошла на дно. Я еще, слава Иисусу Христу, на плаву. Да недолго уж осталось скитаться по морю жизни.

— Но почему, почему? — вырвалось у Картенева.

— Эх, ваша честь, добрый вы человек, — словно утешая Виктора, произнес кротко старик. — Откуда мне знать — почему? Великая это, впрочем, штука — уметь в жизни принимать достойно оплеухи судьбы. Вот я лично легче их принимаю, когда приму внутрь стаканчик-другой грога.

Собеседник молчал. тогда старик сморщил лицо в просящей улыбке и плаксивым голосом протянул: «Ваша честь, предоставьте старому морскому волку заем в размере одной зелененькой. Вам — не в великую убыль, а мне во благородное спасение. Выпью глоток за вас, глоток за себя, глоток за Президента. У меня в душе один Президент — Господь Бог. Все остальные никчемный балласт».

Картенев протянул ему доллар. Старик взял его с поспешностью, дрожащим голосом объявил: «Салют наций из всех орудий, ваша честь». И исчез в темном дверном проеме.

Виктор мог бы рассказать и о другой встрече, тоже в Нью-Йорке. Не называя фамилий, разумеется. Как-то Беатриса пригласила Виктора и Аню на ленч к отцу. Картеневы не знали, что это было сделано по просьбе Джерри. Не знали они и другого. Когда Беатриса приехала в редакцию после церемонии у Теннисона по поводу выпуска книги «русская кухня», чтобы написать об этом отчет в завтрашний номер, ее встретил Тэдди Ласт. «Ну, как галушки у Артура?» — спросил он, свободно выговаривая странное славянское словечко. «Гальюшки как гальюшки, — небрежно бросила Беатриса. — А что?» «И никаких инцидентов?» — продолжал расспрашивать Флюгер. «Нет. Я, во всяком случае не заметила». «Такое заметила бы! — Флюгер хохотнул. Мой приятель из ФБР помнишь я тебе о нем как-то говорил? рассказал, что этому русскому дипломату Картеневу, приятелю твоего черномазого, наши парни подлянку должны были кинуть. Застукать на месте лжевербовки». И Флюгер рассказал, как предполагалось осуществить операцию «Крапленая карта». нацелена она была не именно против этого русского. Просто такая акция позарез нужна была сегодня, и он, как говорится, подвернулся под руку. Значит, сорвалось, значит, не сработало. Жаль. «Но ведь это же дурно пахнет!» — возмутилась Беатриса. «Это не косметика, — сквозь зубы процедил Флюгер. — Это политика…»

Джерри принял их в малой гостиной. До ленча оставалось минут пятнадцать, и Беатриса, увела Аню к себе наверх. Предложив гостю крепкий мартини, хозяин дружелюбно его разглядывал.

— Вы москвич? — спросил он наконец.

— Да, — почему-то поспешно ответил Виктор.

— Коренной?

Это слово, сказанное по-русски, без акцента, поразилоКартенева.

— Я несколько раз в разное время по делам бывал в России. В один из приездов жил в Москве полтора месяца, — рассмеялся Парсел, очень уж забавно выглядел в состоянии искреннего недоумения этот русский.

— Значит, язык не забыли? — спросил по-русски Виктор.

— Местами, — ответил Джерри. — Но нет практики. Так что лучше давайте по-английски.

— Родился я в Киеве. Но в Москве живу с самого раннего детства.

— А где, в каком районе?

— В Замоскворечье.

— Господи! Ордынка, Пятницкая, Серпуховка?

— Курбатовский переулок.

— Значит, совсем рядом с кондитерской фабрикой «Марат»?

— Да, — заулыбался Виктор. «Чертовщина какая-то, — подумал он. Американец, сам Джерри Парсел — и запросто швыряет в воздух русские идиомы, Москву знает не хуже меня. рассказать нашим — никто не поверит».