Поводырь (СИ)
Шрифт:
Утром в понедельник, отменив все запланированные встречи, отправился. Мне приготовили только что купленную коляску, казаки помогли взгромоздить мое слабое еще после лихорадки тело на пышное сиденье, и, разбрызгивая фонтаны грязи, мы двинулись к ограде Богородице-Алексеевского мужского монастыря.
Нужно сказать, что в ночь после Пасхи в Томске прошел первый, весенний дождь. Сугробы, где они еще оставались — сжались и обсели, улицы города покрылись жиденькой, сметаноподобной грязью. Губернская столица немедленно приобрела вид глухой деревеньки, с классическими непролазными топями дорог, покосившимися заборами и потемневшими от пыли домишками.
Четверка запряженных в мою новую бэушную коляску лошадей с трудом пробирались между заполонивших проезжую часть улиц людей. Казаки конвоя, как бы Корнилов не ярился, что бы не обещал им порвать или оторвать, больше разглядывали румяных барышень, чем выискивали затаившегося ворога.
Вниз, вниз по Миллионной до Базарной площади. Оттуда, мимо часовни Иверской Божьей Матери и Магистрата, к Батеньковскому мосту через Ушайку. По набережной к Благовещенской площади, где в Благовещенской, что характерно, церкви вчера надрывался огромный, самый большой в губернской Столице колокол. Чуть дальше, из-за спины Дома Престарелых и бродяг, или как его еще тут обзывали — Богадельни Общественного призрения, вторила Никольская церквушка. И вот уже видно ограду Богородице-Алексеевского мужского монастыря.
Дальше ехать было нельзя. Только пешком. Казаки посрывали мохнатые шапки — и не классические кавказские папахи, и не сибирские треухи, и истово крестились. Вздумай тогда кто-нибудь добить еле живого губернатора — легко бы удалось.
Я тоже хотел, было, картуз снять, да передумал. И так глазели. Лютеранин в ограде православного монастыря. Никак покаяться решил, святую веру принять. Так-то мысль не плохая, только боюсь отец со всей прочей родней не поймет. Герин отец, конечно. Мой-то и не родился еще…
Ох и силен Апанас. Как буйвол. И креститься успевал и меня за локоток поддерживать. Так-то я ноги успешно переставлял. Только покачивало, как моряка на суше после долгого плавания. Пришлось у слуги помощи просить. Невместно генералу, словно пьяному шататься. Тем более в святом месте.
Четыре резных деревянных столба, украшенных полосками материи и подсохшими вербными ветками. Высокая могила. Простой деревянный крест. Надпись: «Здесь погребено тело Великаго Благословеннаго старца Феодора Козьмича, скончавшегося 20 января 1864 года». И почти незаметный за еловыми венками, невысокий и невзрачный в серой застиранной рясе и овчиной безрукавке, старенький плюгавенький попик.
Вот добавить в седину несколько рыжих волосков, переодеть в пасторскую одежду, да глаза перекрасить на карие — и получится вылитый пастор лютеранской Томской общины кирхи во имя Святой Марии, Август Карл-Генрих — сам не ведаю что из этого имя, а что фамилия. Не знаю, отчего я прежде опасался встрече со служителями культа. С пастором вон за три минуты общий язык нашел.
Карл-Генрих ввалился ко мне в гостиничный номер рано-рано утром двенадцатого апреля. В воскресенье. В День Космонавтики, едрешкин корень. А учитывая, что как раз тогда всего меня захватил бумажный водоворот, и в процессе «выплывания» ложился я весьма поздно. И в единственный свой выходной намерен был отоспаться на неделю вперед. А тут — служитель культа, блин. Сами понимаете, встретил я его не то чтобы не ласково, а… Ну вот представьте — сидите вы на берегу тихой речки с девушкой. Тишина, вокруг больше никого нет. Глупости всякие
Вот так и встретились. А Август этот, мало того что понять причину моего к нему отношения не может, так еще и слова русские с польскими путает. Лопочет что-то, и Evangelium в меня тычет. Сатаной, правда, не называл — я бы понял. На «уйди — мираж» тоже не реагирует.
Потом уж Гинтар выручил. Перевел с непонятного на понятный. Оказывается, пастор меня на богослужение в кирху звал. То есть, хотел, чтоб я оделся и пошел. А, точнее, побежал. Да только я его послал… Не глядя выдернул бумажку из кошелька и сунул плюгавенькому.
— Помолись за меня, святой отец, — хриплю со сна. — Или для общины чего купи. Ну да сам решишь…
Бумажка червонцем оказалась. Поляк в нее вцепился, чуть псалтырь не выронил. И больше на моем присутствии в храме не настаивал. А я и сам не стремился. Не лежит душа к сумеречным, скучным протестантским кирхам. Не хватает там чего-то, на мой взгляд. Торжественности, что ли. Глаз усталых и мудрых с икон не хватает. Гера — он конечно возражать кинулся. Только на вкус и цвет — фломастеры разные. Как можно о тяге душевной спорить?
Воспоминания о пасторе Августе еще свежи были в памяти, так что завязывать беседу со скромно стоявшим сбоку священнослужителем никакого желания не находилось. Только вот беда. Придти-то к Святому Месту я пришел, а вот чего дальше делать?
Вот чего нужно, а главное — можно, делать в обычной православной церкви — я отлично знал. Поветрие такое было — в бытность мою… в прежнюю мою бытность. Менты, генералитет, высшие чиновники и бандиты — все вдруг в церковь потянулись. Татары об Аллахе вспомнили, наши — креститься научились. Не то чтоб мода появилась такая… А так… Как бы — на всякий случай. Оно ведь — по грехам. Когда совесть потихоньку что-то там внутри подгрызает, хочешь — не хочешь, а пойдешь каяться, да о прощении просить. Ну, не у людей же, человеков обыкновенных, походя тобой обиженных, а иногда и оскорбленных действием. А куда еще? Вот к Богу и потянулись.
Иконки пластиковые к приборным панелям джипов лепили, «мерины» и коттеджи освящали. Нечистой силы не боялись — сами кого хочешь напугать могли. Просто — а вдруг? А вдруг есть душа?! А вдруг на том свете найдется кому спросить? Живем-то не вечно. Уж не браткам ли со стриженными затылками это лучше других известно.
Вот и я на общей волне… И в церковь ходил, и в крестных ходах участвовал. На Крещенье даже пробовал в проруби искупаться — не смог. Не заставил себя опуститься в парящую на морозе воду. Такой ужас эта темная субстанция вызвала, я даже застонал сквозь зубы. Видимо, не хватало Веры.
Она, Вера — после смерти первой приходит. Когда больше не остается Любви и Надежды. Так истово верить начинаешь, что, были б руки — тысячу лет бы крестился без устали. Только нет Там рук. Там ничего нет. Только ты, триллион таких же, неприкаянных душ и Бог.
Вот тогда, на могиле Святого Старца, стоял, думал и попика того тщедушного приближение проморгал. Только что вроде не было, а тут — хоп — стоит рядом. Ручки маленькие на животе сложил, голову по птичьи наклонил и меня, словно чудо какое-то расчудесное, разглядывает. Мистика, блин. Я рефлекторно оглядываться стал. Вдруг еще кто-нибудь присоседился, пока я мыслями отсутствовал.