Поводырь (СИ)
Шрифт:
— Любопытно. И как же… — доктор замер на минуту, наблюдая как единым махом я опрокидываю принесенное пойло в рот. — А это вы, простите, для каких целей сделали, Ваше превосходительство?
— Нервы лечу.
Огурчик. Пряный запах ржаной корочки. Лекарство теплой волной обдало пищевод.
— Гм. Ну да, ну да… Так как же, голубчик, эти небольшие виновники заболеваний были обнаружены?
— Через микроскоп. У вас есть микроскоп? Закажите в Санкт-Петербурге. Я оплачу.
— Весьма, весьма любопытно… А не могли бы вы, господин губернатор, припомнить имя того отважного исследователя, высказавшего столь смелую научную гипотезу?
Мамочки. Они что же — еще и о микробах
— Вот тут я вам, дорогой доктор, помочь не в силах. Плохо запоминаю имена, знаете ли. Немец какой-то, или австриец. Я на немецком языке читал…
Гриценко коротко поклонился, что можно было принять и за благодарность и за завершение разговора. И отошел к столу, куда Апанас перенес его саквояж. «Поразительно, — шептал окружной врач. — Поразительно. Невероятно, но это все объясняет»… Думаю, начнись в тот миг залповая стрельба за окнами он и бровью бы не повел. А я вдруг подумал, что вовсе забыл о медицине для своей экспедиции.
К какому-то конкретному решению придти не успел. Едва врач оставил меня в покое, ко мне двинулись Тецков с Корниловым. И если купец, похоже, был искренне счастлив, что я остался жив, то казак — не был наверняка уверен, что останется жив он сам.
— Ваше превосходительство! — прогудел Текцов. — Не высказать, как я счастлив…
— Вот и молчите, Дмитрий Иванович, — нахально перебил я его. — С понедельника наймите людей, пусть на окна первого этажа поставят кованые решетки. Вам ясно?
Владелец заводов и пароходов понятливо боднул лобастой головой.
— Отлично. Вы, Иван Яковлевич, — на сотника было жалко смотреть. — Впредь потрудитесь распределять конвой таким образом, чтоб держать под контролем все возможные пути проникновения. Я ясно выразил свою мысль, или нужно поручить это кому-либо другому?
— Ясно, Ваше превосходительство. Такого больше не повториться. Жизнью ручаюсь.
— Хорошо. У вас есть еще один шанс. На сегодня вы свободны.
На щеках хорунжего выступили первые проблески румянца. Щелкнув каблуками, казак торопливо вышел. По моему, кое-кому из расслабившихся у меня за спиной казачков сейчас не поздоровится. Тецков тоже не стал более мне докучать. Вышел из номера может быть и не так споро, как Корнилов, но не менее целеустремленно.
— Это правда, Ваше превосходительство? — тихонько поинтересовался Варешка, успевший, к тому времени, усесться на табурет возле моего изголовья.
— Ты о чем, Ириней?
— О малюсеньких зверьках, что болезни в наше тело вносят.
— Совершеннейшая правда.
— Чудны дела твои Господи. И что же, Герман Густавович. Они и вправду хлебного вина побаиваются?
— Спирта. Не вина. И то, только если рану обработать или руки протереть. А вот пить его вредно. От частого его внутрь употребления как раз другие болезни появляются… Ладно. О микробах в другой раз поговорим. Сказывай, что там?
Варешка наклонился совсем низко к моему уху и прошептал:
— Их трое было. Мы труп у окна подобрали, да увезли покудова. В тюремном замке в лазарете положили.
— Труп?
— Вы из револьверта своего, с одного выстрела ему в лоб. Пришлось лицо умывать. Насилу опознать смогли.
— Опознали?
— Конечно, Герман Густавович. Я же покойного и при жизни знавал.
— И кто же это был?
— Караваев. Кому бы еще к вам в окно лезть вздуматься могло. Я уже и наблюдение с дома барона снять успел. Не к чему теперь-то.
— Поторопился, —
— Ну, один-то из троих варнаков жив покуда. В себя придет, поспрошаю.
— Вот-вот. Поспрошай. Почему, как уличены были, не прочь кинулись, а на меня поперли? Пожар в торговом ряду — не их ли рук дело? И если — они, то откуда нефть взяли?
— Нефть?
— Масло земляное, горючее.
— Петролиум, что ли? Так это всякий скажет — с озера Масляного. Его там остяки со льда зимой лопатами собирают.
— Ух ты! Обязательно нужно там побывать…
— А вот кто им, Герман Густавович, мысль такую дал — лавки петролиумом полить, чтоб не потухло — это большой вопрос.
— Есть версии?
— Достойных внимания — нет, — огорченно признался Варешка. — Я к барону приглядывался. Но теперь уверен — это не он. Возможность у него, быть может, и была, а вот духу бы не хватило. Да и не поддерживал Караваев с полицмейстером связи. Я бы узнал.
— Где-то ведь они постоем стояли, — покачал я головой. — И кто-то им это убежище приготовил. Не к Акулову же они за адресом обращались.
— Вот и это у душегубца поспрошаю.
— Обязательно. И поторапливайся. С первыми числами мая ты уже в пути должен быть.
— Куда, Ваше превосходительство?
— В Барнаул. Там много вкусного горного начальства…
— Спасибо, Герман Густавович, — вдруг искренне обрадовался сыщик. — Давно хотелось.
#12
Из грязи
Ничего особенного в ней не было. Обычная икона — потемневшая от времени и сажи лампад доска и невзрачный лик бородатого мужика с глазами смертельно уставшего человека. Говорят, она — икона эта — чудотворная. Будто бы она сама явилась в доме умирающего солдатского сына, принеся тем самым пареньку полное выздоровление. С тех пор, а случилось чудо будто бы в первых годах восемнадцатого века, каждый май-месяц икона совершала небольшое путешествие из Никольской церкви Семилужского села в Богоявленский собор Томска. А в августе возвращалась домой…
Обычная икона Святого Николая. Не светящаяся, не плачущая кровавыми слезами и не дающая негасимый пасхальный огонь. Обычная, но на завтра, с самого утра, тысячи верующих придут на то самое место, где стоял на коленях я. Придут поклониться и попросить. Николай-Угодник, он такой — у него постоянно все что-то просят. Все, кроме меня. Я-то поговорить пришел…
А началось все с Пасхи. Ну, или если быть точным — с ночи перед пасхой, когда я был легко ранен.
С самого утра Святого христианского праздника у меня настолько поднялась температура, что я только шептать и мог. И то только тогда, когда Апанас не ленился смачивать мне губы. Так и провалялся до вечера, пока организм сам не справился с инфекцией, наверняка занесенной добрым доктором Гриценко. Окружной врач соизволил явиться меня пользовать, когда я уже куриный бульон с ложечки схлебывал. Потрогал лоб, оставил баночку какого-то порошка, немедленно после его ухода отправленного в мусор, констатировал мое чудесное исцеление и отбыл. На белоруса подействовало. Коверкая Великий и Могучий, мой новый слуга прямо таки потребовал от меня, чтоб я будущим же днем отправился к какому-либо святому месту возблагодарить Господа. Я, в общем-то, и не возражал. Тем более что и сам давно хотел побывать на могиле загадочного старца Федора Кузьмича. В мое время, часовню на месте упокоения потенциального Александра I восстановили, но не факт, что мощи остались целы. Тут же — все на месте. Можно не сомневаться.