Поверженные правители
Шрифт:
— Мы снова найдем друг друга, — прошептала она. — Рано или поздно.
— Скорее рано. Или поздно. Но найдем друг друга.
— А пока у тебя есть твоя Ниив.
— На время. Мне жаль, Медея.
— Чего жаль?
— Потерянных лет. Когда мы были молоды и мир был молод.
Она вздохнула у моей груди и тихо рассмеялась.
— Мы шли разными дорогами. Наши пути разошлись. Увели на разные холмы, в разные долины. Мы не считали годы — ни ты, ни я. У нас была долгая жизнь. Вот в чем наша беда: мы родились такими старыми и стойкими — двое,
Заглянув снизу мне в лицо, она любовно погладила его пальцами.
— Обидно, что мы не совсем бессмертны. Наша беда в том, что в нашем распоряжении было слишком много лет и слишком много любовников, на которых растрачивались годы и годы. Мы не теряли ни минуты. Мы постоянно жаждали новой любви. И все это в масштабе Времени, которое невозможно постичь разумом. Теперь я умерла, а ты нет. Но ты умрешь. Однажды. И тогда мы найдем друг друга и, быть может, поймем, зачем жили.
— Чтобы странствовать.
— Чтобы странствовать.
Она потянула меня за волосы, пригнула мое лицо к себе, прижалась губами к моим губам.
Последний поцелуй. Губы ее были влажными, мягкими, благоуханными и податливыми, как весенний цветок, открывшийся после дождя. Все в том поцелуе было счастьем воспоминаний.
Потом она шепнула:
— Мой сын убьет отца, если ты не помешаешь. Они теперь там, и Тезокор очень сердит. Потрать немного своей жизни, Мерлин. Пожалуйста. Ради меня, ради своей сестры, ради любви.
Она уходила так же быстро, как появилась, таяла во мгле лабиринта. Я стоял, потрясенный и дрожащий, силясь унять слезы, плач по женщине, которую когда-то любил, а потом возненавидел, которая стала вечной болью моей жизни. Теперь я не мог вспомнить об этом, забыл и боль, и бесплодную погоню, помнил только беспечные игры и шутки любви наших первых лет. Время любви и радости, минувшее так давно, что могло оказаться шуткой неведомого бога.
И тогда я рассердился: меня настигла багровая вспышка гнева. Я смотрел на холодный камень и видел только человеческую алчность. Дедал шел домой и тащил за собой целый мир. И когда я молотил по холодной видимости скалы, мне открылось, что человек, рожденный в прошлом, рожденный, чтобы постигать и блистать на том далеком острове, не способен перейти реку.
То был миг озарения. Нантосвельта, то спокойная, то вздувающаяся волной, захлестывавшей окраины двух миров, не пропустила бы его. Он был не полон, и река об этом знала.
И все же он опустошал страну — страну Урты. Страну моего друга и детей моего друга. Мертвые охотно шли за ним. Легион их выстроился по берегам новой реки. Нерожденные пребывали в тревоге, несчастные этим несчастьем.
Дедал обладал силой. Он черпал силу в Ином Мире. Он облачился в мощь призраков.
Что ж! В ту минуту, ослепленный гневом, теряя мою любимую сестру из начала Времен, думая о Ниив, не умевшей, подобно мне, приручать Время, бессильной остаться со мной в дали лет, которые я хотел бы провести с ней… В ту минуту я решился состариться.
Вот
Кости словно раскалывались внутри тела, сбрасывая вырезанные на них чары. Кровь свернулась в сердце, но сочилась сквозь кожу. Руки мои покраснели, и я плакал кровавыми слезами, бессильный сдержать поток гнева. Я рушил лабиринт, рушил скалы, открывая человека, стоявшего в центре.
На миг Дедал остолбенел. Я шагнул к нему. Он выглядел могучим. Он блистал. Глаза его были пусты. Лицо покрывали темные волосы, обнаженные мощные руки были в синяках. Он снова принялся ткать сеть.
Камень сомкнулся вокруг меня. Я обрушил камень.
Он отступил передо мной, и я вторично ощутил его смятение и страх. Я подобрал обломок скалы и бросился на него. Я ударил его и свалил, навалился на него и опять ударил.
— Зверь, зверь! — выдохнул он, смеясь. — Но там в долине твой друг Ясон вот-вот встретит смерть. Хочешь посмотреть?
И ярость отхлынула. Я огляделся. То были не речная долина и не горные склоны, где Ясон много жизней назад заманил Дедала в ловушку. Мы оказались в Греческой земле. Внизу под нами простиралась долина Додонского оракула. У моих ног лежало разбитое в кровь существо. Мастер не шевелился, словно ждал, что я нанесу удар, на который он сможет достойно ответить. Далее у ручья Ясон пятился перед своим первенцем, Тезокором-Быкоборцем, перед человеком, получившим имя Царя Убийц.
— Что я вижу? — вырвалось у меня.
— Маленькая месть, прежде чем я найду способ вернуться домой.
Я уронил камень. Мне было стыдно. Я не мог понять, откуда взялась внезапная вспышка ярости и почему этот получеловек-полумашина позволил мне избить себя. Быть может, он знал, что я оплакиваю уход давней подруги, превратившейся в беспощадного врага. Я взглянул на Дедала. Он не получал удовольствия от происходящего. Он, скорее, ждал, как развернутся события.
И в третий раз я ощутил его смятение. И кое-что еще: страх.
Я отошел от него, по созданной чарами земле стал спускаться туда, где отец и сын стояли лицом к лицу, по обычаю Греческой земли, и не могли пока решить, кому начинать бой. Каждый припал на левое колено, положив правую руку на рукоять меча и расслабив пальцы, не обхватившие еще обвитую кожей кость, не выдернувшие клинков из ножен для первого удара.
Приблизившись, я расслышал голоса. Говорил сын:
— Я думал, что убил тебя в Додоне. То было после великого похода на опустевшие Дельфы, когда кельтское воинство рассеялось в смятении.
Отец и сын отыскали друг друга в другой долине другого оракула, и встреча их отнюдь не была теплой.
— Я живучий, — осторожно отозвался Ясон. — Вижу, ты унаследовал то же свойство. Если только шрамы у тебя на лице и руках не для украшения.
— Моя жизнь была короткой, но далеко не легкой. Все это ни к чему. Мой клинок вошел глубоко.
— Недостаточно глубоко. Хотя он меня ранил. Я просто хотел найти вас — тебя и твоего брата. Своих сыновей от Медеи.