Потерянный Ковчег Завета
Шрифт:
— В то время многое из принадлежавшего государству попало в частные руки. То есть было украдено, а потом тайно вывезено из страны. А если те, кто перевозил экспонаты, действовали по закону, то экспонаты могли попасть в этнографический отдел Музея королевы Виктории в Солсбери, бывшей родезийской столицы, или в один из региональных музеев — например, в Мутаре или Гверу. Но у меня нет никаких фактов, подтверждающих, что все обстояло именно так. Никаких записей. Попробуйте поговорить в Хараре с Эверисто Мангвиро. Вдруг он поможет.
Она
Несколько минут спустя я уже говорил с Мангвиро — дал ему подробное описание предмета, который искал, а потом заказал билет на самолет от Йоханнесбурга до Хараре, столицы Зимбабве. Я подумывал отправиться туда на автомобиле, но за воистину роскошным завтраком старый железнодорожник предупредил меня, что шансы добыть в Зимбабве бензин равны нулю.
Мозес толкнул джин с тоником по полированной стойке.
В баре были только Мозес — бармен — и я. Позади стойки висела в рамке фотография поселения белых, стоявшего когда-то на месте современного Хараре. Несколько белых людей, недавно прибывших в Южную Африку, расположились на фоне барака более или менее европейского вида. Поселением они явно гордились. Строение из гофрированного железного листа с широкой верандой стояло среди еще дикого буша Машоналенда.
Снимок этот сделан в 1893 году; мужчины с прямой викторианской осанкой были основателями клуба «Солсбери», который некогда представлял собой нервный узел политической, коммерческой и общественной жизни белой Родезии. Переименованный в клуб «Хараре» в 1980 году, он располагается по старому адресу, хотя вокруг него вырос большой деловой центр. Находится клуб на углу Третьей улицы и авеню Нельсона Манделы, как раз напротив здания парламента. Клуб обветшал и явно нуждается в ремонте. Электричество то и дело отключают, с водоснабжением постоянные перебои.
Я в одиночестве обедал в колониальной столовой, где в полированных буфетах поблескивали серебряная посуда и спортивные кубки, полученные за победу в давно забытых спортивных состязаниях и конных скачках. Мне дали отпечатанное меню, но выбор оказался невелик. Я попросил соленую рыбу, порцию окуня и бутылку местного белого вина.
Я еще понятия не имел, во сколько обойдется это пиршество, но уже беспокоился. Мозес мне сообщил, что выпивка перед обедом стоит тридцать долларов — по официальному курсу. Стоимость обеда приближалась к тремстам пятидесяти долларам.
Курс черного валютного рынка для меня был в шестьдесят раз выгоднее официального курса. Инфляция составляла около тысячи семисот процентов в год. Однако зазывалы со стеклянными глазами, которые, стоило мне выйти из клуба, тут же собрались вокруг, могли с равной вероятностью оказаться как вполне приличными мошенниками с черного рынка, таки полицейскими информаторами или грабителями. А я еще не подсчитал, во что мне обойдется средненькая спаленка в клубе, но уж точно намного, намного дороже, чем
Вид у Хараре был пасмурный. Из южных пригородов наплывал, смешиваясь с запахом жакарандовых деревьев, туман; атмосфера казалась угрожающей. Вокруг бродили сотни голодных, некоторые останавливались, чтобы поглазеть на выставку концессионных «мерседесов», расположенную рядом с клубом. В этом салоне сверкали такие роскошные автомобили, что даже Рувим не стал бы воротить нос.
В клубе мне посоветовали до утра на улицу не выходить. Вооруженные ограбления происходят очень часто, и бродить ночью по центру Хараре — значит самому напрашиваться на неприятности.
Я отправился в постель, но спал урывками. Среди ночи в расположенном неподалеку англиканском соборе Святой Марии зазвонили колокола. Потом где-то в центре города, недалеко от клуба, начали бить в большой гулкий барабан.
Барабанный бой продолжался всю ночь. Эта своеобразная перекличка между колоколами и барабаном, периодически прерываемая какими-то звуками, напоминающими выстрелы, врывалась в мой сон, как врываются горячечные кошмары, когда болеешь гриппом. К тому времени, как я встал, барабан окончательно проиграл соревнование, и поле битвы осталось за колоколами.
Первым делом я позвонил работнику музея Хараре Эверисто Мангвиро, чей телефон дала мне молодая женщина — куратор музея Булавайо. Мангвиро сказал, что большую часть дня собирается вместе с семьей провести в церкви, а ближе к вечеру сможет прийти в клуб.
После традиционного «белого» африканского завтрака — свиная грудинка, говяжьи сосиски, яйца и запеченные помидоры — я задумался, чем себя занять, и решил немного прогуляться к собору по аллеям площади Африканского Единства, пройтись под жакарандовыми деревьями.
Снаружи собор походил на обычную англиканскую церковь из тех, что стоят в британских пригородах. Не особенно красивый, но и не совсем простенький. Войдя, я тут же понял, что в одном отношении собор сильно отличается от любой знакомой мне англиканской церкви: здесь собралось полно народу. И все, кроме меня, — чернокожие. Служба не отличалась от службы в рядовой англиканской церкви. А вот музыкальное сопровождение разнилось кардинально. Вместо органа я увидел африканские трещотки и два здоровенных барабана. Музыка была зажигательная.
Меня потрясли две детали: проповедь была об ограничении свободы. Абсолютная свобода означает абсолютную анархию. Настоящая свобода — это послушание. А как раз вчера праздновали день рождения Мугабе. Его отметили разгоном мирной демонстрации протеста и беспорядками в южных пригородах Хараре. И епископ англиканской церкви Норберт Кунонга, получивший в собственность две отличные фермы, отнятые у белых поселенцев, плясал теперь под дудку президента Мугабе. В огромном нефе собора барабаны выбивали ритмы порабощения.