Потерянный Ковчег Завета
Шрифт:
На следующий день я собирался отправиться на время в Англию, назад к затворнической жизни, к библиотечным исследованиям. Однако, вернувшись в Египет, я намеревался изучить древнеегипетские предметы в Каирском музее, похожие, так или иначе, на Ковчег.
Мой низкорослый приятель шагал впереди. Глядя на него сверху вниз, я вдруг не к месту удивился: как это его на редкость маленькая головка ухитряется производить такое непропорционально большое количество перхоти — казалось, что черную синтетическую рубашку Дауда украшает горностаевый воротник.
Этим утром Дауд, желая показать свои любимые места в
Слово «копт» заимствовано из греческого языка и означает всего лишь «египтянин» — об этом факте ни один копт не замедлит упомянуть. Официальный язык богослужения — коптский; он произошел от древнеегипетского. По-коптски уже никто не говорит; христианское меньшинство общается, как и мусульманское большинство, на арабском. Сами копты считают себя наследниками великой цивилизации Древнего Египта.
Сейчас Дауд с гордостью указывал на здание в стороне от пыльной дороги, по которой мы шагали.
Его темные глаза горели от возбуждения.
— Здесь спрятан Ковчег! — повторил он, делая резкий жест правой рукой.
Таких, как Дауд, я больше в Египте не встречал. Человек с блестящим образованием, ученый, работающий над докторской диссертацией, посвященной древним коптским рукописям, он назойливо выставлял свою утомительную эксцентричность, свое «я» — словно шелковый стяг.
— Вот где его спрятали! — ревел Дауд, показывая на вывеску, гласившую, что здесь находится синагога Бен Эзра.
Мне никогда не доводилось слышать о какой-либо связи между Ковчегом и этой синагогой. Синагогу Бен Эзра знают во всем мире — здесь, в одном из старых хранилищ, обнаружили самое важное в мире собрание средневековых документов. Мне хотелось узнать, что в документах Каирской генизы говорится о Ковчеге — и говорится ли вообще. Заниматься этим я планировал не здесь и не сейчас, ведь документы еще в девятнадцатом веке развезли по библиотекам западных университетов. Насколько я знал, нет никаких оснований предполагать, что Ковчег спрятан здесь.
— О чем ты, маленький нервный копт? С чего ты заговорил про Ковчег? Это место никогда в связи с ним не упоминалось.
На самом деле Дауд меня слегка заинтриговал. Я не упоминал ему о своем интересе к Ковчегу. Мы с ним близкие друзья и всегда друг другу доверяли, но как-то раз по пьяному делу он похвалился, что работает в Мубахат аль-Давла (Главном управлении расследований в области государственной безопасности), и с тех пор, прежде чем ему о чем-нибудь рассказать, я сначала хорошо подумаю. В Египте, полном политических и религиозных распрей, Ковчег не та вещь, о которой можно трубить в обществе таких, как Дауд.
Откуда же он узнал о моем увлечении? Спина у меня вдруг сделалась неприятно липкой. Я вопросительно смотрел на приятеля.
— Ну ты знаешь, я-ахи:[12] корзина — в ней лежал Моисей в тростниках. Тростниковая корзина.
И он стал цитировать наизусть — монотонно напевая и делая рукой волнообразные движения, словно размахивая кадильницей:
— «Тогда фараон всему народу своему повелел, говоря: всякого новорожденного сына бросайте в реку, а всякую дочь
В еврейских текстах Библии обычная корзина, в которой мать спрятала Моисея, обозначается словом «тева», но переводят его как «ковчег». Я облегченно вздохнул. Дауду неизвестно об истинной причине моего пребывания в Египте. Конечно, мне знакомо древнее предание о том, как Моисея из колена Левиина оставили где-то в этих местах, в тростниках, положив в плавучую корзину, наподобие миниатюрной плетеной лодки. Тростники — это стебли папируса, который больше пяти тысяч лет назад использовали для изготовления бумаги и которого до сих пор полно на берегах Нила.
Закончив цитировать, мой приятель перекрестился, поклонился и что-то пробормотал себе под нос. Повернув ко мне рябое костлявое лицо, Дауд улыбнулся и потрогал висевший у него поверх рубашки большой золотой крест.
Перекрестился он как-то театрально, небрежно, словно какой-нибудь распущенный итальянский прелат. И я, как какой-нибудь распущенный итальянский прелат, не придал его жесту никакого значения.
Дауд начал разочаровываться в религии, когда учился в американском теологическом колледже. К тому времени как Дауд получил степень магистра в каком-то английском университете, он потерял веру окончательно. Он любил цитировать Габриэля Гарсия Маркеса: «Неверие устойчивей веры, потому что его поддерживает разум». Итак, Дауд больше не верил в Бога, но гордился замечательным знанием Библии; он помнил наизусть огромные куски и мог цитировать их на коптском, арабском и английском. По причинам, которые я не сразу понял, мой приятель всегда носил черные священнические рубашки и большой золотой крест на металлической цепочке.
Несмотря на чрезмерную эксцентричность, в одном Дауд точно соответствовал египетским обычаям — он был противником всего, что предпринимало государство израильтян (название «Израиль» он не употреблял и упрямо называл его «сборище сионистов»); враждебность его распространялась на всех евреев современности, за исключением Эйнштейна и братьев Маркс.[14]
Ко мне он тоже испытывал некоторое недоверие — ведь я часто бывал в Израиле, — но справился со своим предубеждением, поскольку я проводил кое-какие исследования о его прославленном предке по имени Лабиб, сыгравшем важную роль в возрождении коптского языка в качестве разговорного. Мой интерес к коптскому языку и привел меня в семью Дауда, где я с ним познакомился.
Дауду очень хотелось показать мне древнюю восстановленную каирскую синагогу — ее посещение входило в маршрут, который он для нас запланировал.
Однако хотел он этого не из любви к древнееврейскому наследию Египта, а потому, что раньше здесь была коптская церковь. Эту церковь, сообщил мне Дауд, больше тысячи лет назад, в 882 году, купили евреи — за ничтожную сумму в двадцать тысяч динаров.
— Всего-то двадцать тысяч, эфенди, совсем даром. А ведь земля в Каире такая дорогая!
Выкупив церковь, евреи превратили ее в синагогу.