Потери
Шрифт:
Барон осторожно повернул голову. Та нехотя повиновалась и уткнулась в колосящуюся, благоухающую потом Любину подмышку. Обладательница оной, облаченная соответственно в костюм Евы, спала, смешно причмокивая во сне пухлыми губами. Словно бы продолжала добирать недополученные ночью поцелуи.
Барон перекатился на другой бок, спустил босые ноги на грязный пол, сел и осмотрелся. Пиджак висел на вбитом в стену гвозде, брюки и рубашка валялись метрах в трех от кровати, но вот трусов окрест решительно не наблюдалось.
Пришлось заняться раскопками
– А? Что? – не открывая глаз, пробурчала потревоженная Люба.
– «Светильник ночи сгорел дотла. В горах родился день» [18] .
– Кто угорел?
– Никто, спи.
Трусы нашлись. Отчего-то под подушкой, но главное – сыскались, и Барон принялся одеваться.
– Ты чего в такую рань вскочил?
– Мне в город нужно. Хочу на семичасовую электричку успеть.
18
Барон цитирует Шекспира: сцена утреннего пробуждения Ромео и Джульетты.
– И я с тобой! – встрепенулась Люба и с немалым усилием приподнялась, демонстрируя завораживающую белизной и бесстыдством полную грудь.
– Да спи ты, спи.
– Ага. Ты уедешь, а мне весь день с ЭТИМИ кантоваться? Не хочу, надоели.
– Как знаешь, – пожал плечами Барон.
– Подождешь пять минут? Я хоть немного себя в порядок приведу?
– Ну если действительно пять… Собирайся, я тебя во дворе обожду.
Барон покинул альков, по скрипучей лесенке спустился на первый этаж и прошел через горницу, где всего пару-тройку часов назад бушевала безудержная гульба.
На неубранном столе громоздились грязная посуда, пустые и полупустые бутылки, консервные банки с разбухшими хабариками внутри, разномастные пищевые остатки и огрызки. На топчане, под аляповатой картиной, изображающей не то взятие снежного городка, не то гибель Помпеи, густо похрапывал Хрящ. А из-за занавески, разделяющей горницу и спаленку Райки, доносились всхлипы скрипящих пружин и слабое прерывистое покряхтывание, свойственные процессу совокупления.
Но едва Барон толкнул входную дверь и сделал шаг за порог, как мир мгновенно преобразился. И в лучшую сторону…
Дача выгодно располагалась на самом отшибе поселка, и сразу за ней начинался сосновый, источающий сладкий аромат хвои лес. Немного правее и много вдали, над не проснувшимся пока озером, рассеивался туман, сквозь который робко, несмело пробивались первые солнечные лучи. В нарушаемой лишь птичьими пересудами тишине была разлита такая целительная благодать, что Барон сразу и практически полностью протрезвел.
Он неспешно подошел к колонке, запустив мощную струю, много и жадно напился, а затем с наслаждением сунул в воду рано начавшую седеть стриженую голову.
Из будки лениво выбрался давешний цепной страж порядка. Смачно зевнул, шумно почесался и
Дескать: какого лешего ты тут, с утра пораньше, шоркаешься?
– Что, Матрос? Всё срок мотаешь? – поинтересовался в ответ Барон и, заметив, что собачья шлёмка пуста, плеснул в нее свежей водички.
Страж в охотку налакался и в знак признательности начал ластиться к благодетелю. Доброе слово, оно ведь не только антагонисту-коту приятно.
– Ладно-ладно, не мельтеши. Обойдемся без телячьих нежностей, – усмехнулся Барон, но по загривку все же потрепал, уважил.
Полторы выкуренные натощак папиросы спустя из дому вышла Люба, облачившаяся в кричаще цветастое крепдешиновое платье, выгодно подчеркивающее женские выпуклости.
На плече висела модная пляжная сумка.
– А вот и я. Уложилась в норматив ГТО?
– Почти. Но надо будет еще потренироваться.
– Ты так думаешь? – Люба выгнулась, озорно прильнула к Барону пышным и пышущим телом и насмешливо-мечтательно уточнила: – А когда и где мы проведем следующую тренировку?
– Идем уже, – недовольно буркнул Барон. – А то и в самом деле опоздаем.
Он сдвинул щеколду, толкнул и придержал калитку, галантно пропуская даму вперед.
– Счастливо, бродяга, – напоследок напутствовал он пса. – Мой тебе совет: при первой возможности уходи на рывок. Иначе – век воли не видать. Тем более собачий век человечьего короче. Хотя бывают, конечно, нюансы…
Они едва успели. Буквально влетели в последний вагон, прошмыгнув в узкую щель закрываемых дверей.
Народу внутри было много, хотя по причине воскресного дня и не биток. Выцепив взглядом единственную свободную лавку, Люба решительно потянула Барона за руку и с немалым облегчением плюхнулась, занимая местечко у окна.
Сидящая напротив окруженная узлами и кутулями бабка неодобрительно посмотрела на нарушившую ее уединение парочку. Основная доля выразительного негатива предсказуемо адресовалась девице, чья «полна пазуха» словно так и норовила выкатиться из платья.
– Уфф… Совсем меня загнал. Ажио сердце выпрыгивает.
– Кабы не подгонял, лишний час на станции куковали бы.
– В дремучем лесу на зеленой опушке кукует-кукует, кукует кукушка… – протянула Люба зачин трошинского хита и со словами «Сушняк замучил. Пить хочу – умираю!» достала из сумки предусмотрительно прихваченную на даче початую бутылку «Улыбки».
– Хлебнешь?
– Нет, спасибо.
– Как хочешь. А вот я с удовольствием…. Уффф… Нагрелась, зараза.
– Вот ведь бесстыжая девка, прости господи! – не выдержав, ухнула бабка.
– Вы это про кого, мамаша?
– Про тебя, про кого же еще? Мужик – и тот отказался. А ей хоть бы хны! Хлещет прям из горла, да еще в общественном месте. И куда только милиция смотрит?
– А милиция, мамаша, смотрит туда же, куда и все, – пояснила Люба и провокативно покачала грудью.
– Тьфу, паскудница!